Ф. Скотт Фицджеральд
Дик-алмаз и первая заповедь женщины
Когда весной 1919 года Диана Дики вернулась из Франции, родители решили, что она сполна искупила свое омерзительное прошлое: отслужила год в Красном Кресте и, предположительно, была помолвлена с юным американским асом, обладавшим шармом и завидным положением в обществе. Чего еще желать? От прежних грехов Дианы осталась лишь кличка…
Дик-Алмаз! Она сама выбрала это имя из всех возможных имен, еще когда была тоненькой черноглазой девчонкой десяти лет от роду.
— Меня зовут Дик-Алмаз! — напористо заявляла она. — А все, кто станет звать меня иначе, просто чертовы дурни, в квадрате!
— Но это неподходящее имя для маленькой леди, — возражала гувернантка. — Если хочешь, чтобы тебя звали мальчишеским именем, почему бы не выбрать, например, Джордж Вашингтон?
— Потому что меня зовут Дик-Алмаз! — терпеливо поясняла Диана. — Чего тут непонятного? Меня надо звать именно так, иначе у меня случится припадок, и родители будут огорчены, ясно?
Все действительно кончилось припадком чистого бешенства — из-за которого аж из самого Нью-Йорка прибыл крайне недовольный вызовом специалист по нервным болезням — но кличка была сохранена. Утвердившись в своем праве на имя, Диана сосредоточилась на выработке особого выражения лица — по образцу, подхваченному у юного рассыльного из одной лавки, который доставлял покупки на гринвичские кухни. Нижняя челюсть выдвигалась вперед, губы сбоку приоткрывались, выставляя напоказ зубы, и из этой опасно зияющей щели доносился хрип погрязшей в преступлениях личности.
— Мисс Кэрузерс! — насмешливо-твердо произносила Диана. — Что за фантазии, где мой джем? Желаете схлопотать по черепушке?
— Диана! Я сейчас же позову вашу маму!
— Слушай сюда! — раздавалась мрачная угроза. — Еще хоть слово, и схлопочешь пулю в висок!
Мисс Кэрузерс встревоженно поправляла выбившуюся прядь челки. Ей становилось страшновато.
— Очень хорошо, — неуверенно отвечала она. — Раз уж вы желаете вести себя, как маленькая оборванка…
А Диана желала! Виляющие зигзаги, репетируемые ею ежедневно на тротуаре и принимаемые соседями за некую новую разновидность игры в «классики», на самом деле были лишь подготовкой к овладению стильной «бандитской» походкой. А когда стиль был отточен до совершенства, Диана вышла, пошатываясь, на улицы Гринвича, дико скривив полуприкрытое опущенными полями отцовской шляпы лицо; тело пошатывалось из стороны в сторону, плечи ходили туда-сюда, и при достаточно долгом взгляде на нее голова начинала слегка кружиться.
Поначалу это выглядело просто нелепо, но, когда речь Дианы начала сверкать странными и вычурными оборотами, которые она сама принимала за диалект преступного мира, все встревожились. А через несколько лет проблема усугубилась: Диана превратилась в красавицу — темноволосую красотку с трагическими глазами и глубоким, вибрирующим в груди, голосом.
Затем Америка вступила в войну, и в свой восемнадцатый день рождения Диана в составе персонала армейской столовой отплыла во Францию.
С прошлым было покончено, все забылось. Непосредственно перед объявлением перемирия её уже упоминали в приказах как пример хладнокровия под огнем врага. А еще — и это особенно нравилось ее матери — ходили слухи, будто Диана помолвлена с мистером Чарли Эбботом, из Бостона и Бар-Харбора, «юным авиатором с завидным положением и обаянием».
Но миссис Дики едва ли была готова к встрече с новой Дианой, прибывшей в Нью-Йорк. Усевшись в направлявшийся в Гринвич лимузин, миссис Дики повернулась к дочери, и в глазах у нее читалось изумление.
— Ах, все так тобой гордятся, Диана! — воскликнула она. — Весь дом просто завален цветами! Подумать только, как много ты уже повидала и успела совершить в свои девятнадцать лет!
Из-под бесподобной шафрановой шляпки взгляд Дианы скользнул вдоль Пятой авеню, украшенной веселыми флажками, приветствовавшими возвращавшихся домой.
— Вот и кончилась война… — произнесла она каким-то не своим голосом, словно только что это поняла.
— Да! — радостно согласилась мать. — И мы победили! Я всегда знала, что так и будет.
Миссис Дики задумалась, как бы половчей навести разговор на мистера Эббота.
— Ты стала спокойней, — осторожно начала она. — Выглядишь так, словно почти готова остепениться.
— Хочу этой осенью устроить дебют в обществе.
— Но я думала… — миссис Дики умолкла и откашлялась. — До меня дошли слухи, и я решила, что ты и вправду…
— Что-что, мама? Что вправду?
— Я слышала, ты помолвлена с этим… С юным Чарли Эбботом?
Диана ничего не ответила, и мать от волнения закусила вуаль. Тишина в лимузине стала гнетущей. Миссис Дики всегда слегка трепетала перед Дианой, и теперь задумалась, не слишком ли много она сейчас себе позволила?
— Эбботы — довольно милое бостонское семейство, — с опаской начала она. — Мы несколько раз встречались с его матерью, и она мне рассказывала, как много сил она отдает…
— Мама! — голос Дианы, холодный как лед, спугнул болтливую материнскую грезу. — Мне плевать, что и где именно ты слышала, а с Чарли Эбботом я не помолвлена! И очень тебя прошу, никогда больше со мной об этом не говори!
В ноябре в бальной зале отеля «Ритц» был устроен дебют Дианы. Этот «первый бал» слегка отдавал иронией — ведь Диане в ее девятнадцать лет довелось повидать гораздо больше реальной жизни, ее ужасов, боли и отваги, чем всем этим напыщенным матронам, заполнившим искусственный мирок бального зала.
Но Диана была молода, а атмосфера этого искусственного мирка пьянила ароматами орхидей, духом приятного и жизнерадостного снобизма, звуками оркестра, задававшего ритм этого года, подводившего в новых мелодиях итог грустной и неприятной суете тогдашней жизни. Всю ночь рыдали саксофоны, выплакивая безнадежную грусть «Улицы Бейл»[1], и пять сотен пар золотых и серебряных туфелек не давали сияющим пылинкам осесть на паркет. В сумеречный час вечернего чая всегда находилась зала, где ощущался слегка лихорадочный и приятный трепет, а все новые и новые лица то плавно появлялись, то исчезали, словно сдуваемые с пола грустными звуками духовых лепестки роз.
В центре этой закатной вселенной вращалась, как звезда сезона, Диана, назначая полудюжине разных мужчин полдюжины свиданий в день и засыпая лишь на рассвете, сбрасывая вечернее платье с его оборками и бусинами прямо у кровати на пол, к увядающим орхидеям.
Незаметно настало лето. Все девушки Нью-Йорка поголовно превратились в «эмансипе», юбки до смешного укоротились, а грустные оркестры заиграли новую музыку. На какое-то время красота Дианы, казалось, воплотила в себе всю эту новую моду — подобно тому, как она же когда-то воплощала в себе возвышенный пафос военных лет; но надо отметить, что поклонников она совсем не приветствовала, поскольку, несмотря на всю ее популярность, ее имя никогда не связывалось с именем какого-нибудь мужчины. «Шансов» у нее было более чем достаточно, но едва она замечала, что простой интерес перерастает в увлечение, как тут ж прилагала все возможные усилия, чтобы покончить с этим раз и навсегда.
В затягивавшихся далеко за полночь танцах и поездках к теплому южному морю прошел и второй год. Движение «эмансипе» потерпело сокрушительное поражение и тут же было забыто; юбки стремительно опустились обратно, до самого пола, а саксофоны заиграли новые песни для свежей девичьей поросли. Большинство из тех, кто дебютировал вместе с ней, уже вышли замуж, а у некоторых даже родились дети. Но Диана продолжала танцевать под новые мелодии изменчивого мира.
На третий год, глядя на ее свежее и красивое лицо, было трудно поверить, что она побывала на войне. Для молодого поколения война была каким-то призрачным туманом, столетия назад поглотившим в туманном прошлом их старших братьев. И Диана чувствовала — как только ее последние отзвуки умолкнут навсегда, закончится и ее юность. Теперь ее звали «Дик-алмаз» лишь случайно. И когда это случалось, пусть и крайне редко, в ее глазах возникала любопытная растерянность, словно ей никак не удавалось совместить эти две половинки своего жизненного пути, сломанного пополам.
А затем, когда минуло пять лет, в Бостоне обанкротилась одна брокерская фирма — и из Парижа домой вернулся Чарли Эббот, герой войны, сломленный пьянством физически и духовно, практически без гроша в кармане.
***
Диана впервые увидела его в ресторане «Мон-Миель»: он сидел за столиком сбоку с пухлой, ничем не примечательной блондинкой из «полусвета». Диана без лишних церемоний извинилась перед своим спутником и пошла к нему. Он заметил ее приближение, взглянул на нее, и она внезапно почувствовала слабость — он выглядел изможденным, словно тень самого себя, а его глаза, большие и черные, как и у нее, горели как угли в алом костре.
— Надо же, Чарли…
Он встал, пьяно пошатываясь, и они ошеломленно пожали друг другу руки. Он что-то пробормотал в качестве представления, но сидевшая за его столиком девушка выразила недовольство этим знакомством, молча поглядев на Диану холодными голубыми глазами.
— Надо же, Чарли, — повторила Диана, — вот ты, стало быть, и заехал домой?
— Я вернулся.
— Хочу с тобой поговорить, Чарли. Я… я хочу с тобой увидеться как можно скорее. Сможешь завтра поехать за город?
— Завтра? — он бросил извиняющийся взгляд на блондинку. — Но у меня дела. Не уверен насчет завтра. Может быть, в конце недели…
— Откажись от своих дел!
Его спутница барабанила пальцами по скатерти и тревожно оглядывала зал ресторана. При этой фразе она резко повернулась обратно к столику.
— Чарли! — изрекла она, со значением нахмурившись.
— Да, я знаю, — весело ответил он и повернулся к Диане. — Завтра не смогу. У меня дела.
— Мне крайне необходимо увидеться с тобой завтра, — безжалостно продолжила Диана. — Сейчас же прекрати глядеть на меня, как идиот, и скажи, что поедешь со мной в Гринвич!
— Что за глупости? — воскликнула вторая девушка, слегка повысив голос. — И чего вам за своим столом не сидится? Выпили лишнего?
— Так, Элейн! — с упреком повернулся к ней Чарли.
— Я буду встречать поезд, который прибывает в Гринвич в шесть, — спокойно продолжала Диана. — Если не придумаешь, как избавиться от этой… этой женщины, — она беззаботно махнула рукой в сторону его спутницы, — просто купи ей билет в кино!
Вскрикнув, вторая девушка вскочила, и на мгновение показалось, что сцена неизбежна. Но Диана, кивнув на прощание Чарли, развернулась, кивком подозвала своего спутника из другого угла зала и покинула кафе.
— Она мне не нравится! — сварливо заявила Элейн, когда Диана уже не могла этого слышать. — Кто это вообще такая? Какая-то твоя бывшая подружка?
— Точно, — ответил Чарли, нахмурившись. — Моя бывшая подружка. Точнее, единственная бывшая подружка.
— А, так вы с ней с детства знакомы…
— Нет, — покачал он головой. — Мы с ней познакомились, когда она работала во фронтовой столовой.
— Она, в столовой?! — Элейн удивленно вскинула брови. — Вот уж не сказала бы…
— Да, ей уже не девятнадцать… Где-то двадцать пять, — рассмеялся он. — Я впервые увидел ее у Суасона, она сидела на ящике на полевом складе, а вокруг стояло столько лейтенантов, что их хватило бы на целый полк. Спустя три недели мы были помолвлены!
— И что потом? — резко спросила Элейн.
— Все как обычно, — с горечью ответил он. — Она разорвала помолвку. Необычно было лишь то, что я так и не узнал причины. Попрощался с ней и отправился в свою эскадрилью. Я, видно, тогда что-то не то сказал или сделал, и она вышла из себя. Не знаю, что. Точнее, я практически ничего про это не помню, потому что через несколько часов меня сбили, и все, что было прямо перед этим, я помню чертовски смутно. А когда поправился и пришел в себя, то заметил, что все совершенно поменялось. Сначала даже думал, что у нее появился кто-то другой.
— Она разорвала помолвку?
— Яснее ясного! Когда я выздоравливал, она часами сидела у моей койки и так странно на меня глядела… Я даже зеркало попросил — думал, что меня на куски разорвало или что-то вроде. Но нет, я был целый. А затем она однажды расплакалась. Сказала, что много думала, и, видимо, произошла ошибка, и все такое. Кажется, говорила о какой-то ссоре, когда мы прощались перед тем, как меня ранило. Но я тогда был еще очень слаб и все это, казалось мне, было какой-то бессмыслицей, если только у нее не было кого-то еще. Она сказала, что мы оба хотели быть свободными, а затем посмотрела на меня, словно ожидая, что я сейчас что-то объясню или извинюсь — а я никак не мог вспомнить, что же я такого сделал? Помню, как откинулся в постели и желал умереть прямо здесь и сейчас. А через два месяца услышал, что она отплыла домой.
Элейн обеспокоенно нависла над столиком.
— Не езди с ней за город, Чарли! — сказала она. — Пожалуйста, не езди! Она хочет тебя вернуть, у нее на лице это написано.
Он покачал головой и рассмеялся.
— Да, хочет! — настаивала Элейн. — Я точно знаю. Я ее ненавижу! Когда-то ты был ее, и теперь она хочет тебя вернуть. Я это по глазам вижу! Останься со мной в Нью-Йорке.
— Нет, — упрямо сказал он. — Съезжу, пообщаюсь. Дик-алмаз — всего лишь моя старая подружка!
***
В конце дня Диана стояла на железнодорожной платформе, окутанная золотистым солнечным светом. Перед лицом ее безукоризненной свежести Чарли Эббот почувствовал себя потрепанным и старым. Ему было только двадцать девять, но четыре бурных года оставили множество морщинок у его красивых черных глаз. Усталость чувствовалась даже в походке: ушла ее былая гордая сила и природная грация. Теперь он ходил, только чтобы куда-то добраться, если не было другого способа передвижения, только и всего.
— Чарли! — воскликнула Диана. — А где твой чемодан?
— Я только пообедать, ночевать не останусь.
Она заметила, что он был трезв, но выглядел так, словно ему очень хочется выпить. Она взяла его за руку и повела к припаркованному на улице автомобилю-купе с красными колесами.
— Залезай и усаживайся поудобнее, — скомандовала она. — Такое ощущение, что ты вот-вот рухнешь на землю.
— В жизни не чувствовал себя лучше!
Она с пренебрежением рассмеялась.
— И почему ты хочешь сегодня же уехать? — спросила она.
— Я обещал… Видишь ли, у меня важные дела…
— Ах, да подождет она, ничего с ней не будет! — раздраженно воскликнула Диана. — По ней видно, что заняться ей особо нечем. Кто она вообще такая?
— С чего бы тебе этим интересоваться, Дик-алмаз?
Она покраснела, услышав свое былое прозвище.
— Меня интересует все, что связано с тобой. Кто эта девушка?
— Элейн Рассел. Работает в кино, или что-то типа этого.
— Характера ей не хватает, — задумчиво произнесла Диана. — Я о ней все время думала. Да и у тебя тоже характера теперь не видать. Сам-то что поделываешь? Ждешь следующей войны?
Они свернули к большому просторному особняку на берегу Зунда[2]. На лужайке раскладывали брезент для вечерних танцев.
— Смотри! — она указала на человека в бриджах, стоявшего на боковой веранде. — Это мой брат Брек. Ты с ним еще не знаком. Приехал домой из Нью-Хейвена на пасхальные каникулы и решил устроить сегодня танцы.
По лестнице с веранды к ним спустился красивый восемнадцатилетний парень.
— Он считает тебя величайшим человеком в мире, — прошептала Диана. — Притворись и не разочаруй его!
Последовало смущенное знакомство.
— Много летаете? — сразу же спросил Брек.
— Да уже несколько лет как не летаю, — признался Чарли.
— А я вот был слишком мал, чтобы воевать, — с сожалением сказал Брек. — Но собираюсь этим летом попробовать сдать экзамены и получить лицензию летчика. Вот это настоящее дело, да? Я имею в виду, летать.
— Ну, да, тут я согласен, — несколько озадаченно произнес Чарли. — Слышал, вы сегодня танцы устраиваете?
Брек беззаботно махнул рукой.
— Да так, ничего особенного, просто соседей позвал. Наверное, все эти развлечения вам кажутся такой ерундой, после того, что вы там видели?
Чарли беспомощно повернулся к Диане.
— Пойдем, — сказал он, рассмеявшись. — Покажи мне дом.
Миссис Дики встретила их в холле, и Чарли подвергся внимательному, хотя и вежливому, осмотру. Все в доме, казалось, отнеслись к нему с неожиданным почтением, а темы всех разговоров плавно перемещались к войне.
— Чем сейчас занимаетесь? — спросил мистер Дики. — Продолжаете бизнес отца?
— Да там уже никакого бизнеса не осталось, — честно ответил Чарли. — Вот, подумываю заново начать, уже сам по себе.
Мистер Дики на мгновение задумался.
— Ну, если у вас пока еще нет определенного плана, загляните ко мне в офис на неделе. Есть одно предложение, которое может вас заинтересовать.
Чарли разозлился при мысли о том, что все это, вероятно, было подстроено Дианой. Он не нуждался ни в какой благотворительности. Он не был калекой, а война уже пять лет как кончилась. Никто уже к этим вещам так не относился.
Весь первый этаж был уставлен столиками для позднего ужина, который должен был состояться после танцев, поэтому Чарли и Дианой пообедали с мистером и миссис Дики в библиотеке на втором этаже. За столом было неуютно: беседу поддерживал мистер Дики, а Диана с нервным весельем заполняла паузы в разговоре. Чарли стало легче, когда обед кончился и в наступающих сумерках он оказался на веранде наедине с Дианой.
— Чарли… — она прильнула к нему поближе и нежно коснулась его руки. — Не уезжай сегодня в Нью-Йорк. Побудь тут со мной пару дней. Я хочу с тобой поговорить, но сегодня, думаю, не получится, тут сейчас веселье начнется.
— Я еще приеду, ближе к концу недели, — уклончиво ответил он.
— Может, на ночь останешься?
— Я обещал, что вернусь к одиннадцати.
— К одиннадцати? — с укором посмотрела на него она. — Ты что, обязан перед этой девицей отчитываться, как провел вечер?
— Она мне нравится, — с вызовом ответил он, — и я уже не ребенок, Дик-алмаз, и твой подход меня слегка раздражает. Я думал, что ты навсегда исчезла из моей жизни пять лет назад.
— Так не останешься?
— Нет.
— Ну, ладно. Значит, у нас с тобой остался всего лишь час. Пойдем, прогуляемся, посидим на заборе, поглядим на Зунд.
Они пошли бок о бок в глубоких сумерках, а воздух кругом казался тяжелым, соленым на вкус и пах розами.
— Помнишь ли ты тот последний раз, когда мы с тобой куда-то шли вместе? — прошептала она.
— М-м-м…Нет. Не могу вспомнить. И куда мы шли?
— Неважно, раз ты не помнишь.
Дойдя до берега, она уселась на невысокой стенке, отделявшей берег от воды.
— Сейчас весна, Чарли.
— Еще одна весна…
— Нет. Просто весна. А если ты говоришь «еще одна весна», то это значит, что ты стареешь. — Она умолкла. — Чарли…
— Да, Дик-алмаз!
— Я пять лет ждала, когда мы с тобой сможем вот так вот поговорить.
Глядя на него искоса, она заметила, что он нахмурился, и тут же сменила тон.
— Что у тебя с работой, Чарли, чем собираешься заняться?
— Не знаю. У меня осталось немного денег, так что какое-то время могу ничего не делать. Я как-то не очень вписываюсь в бизнес.
— Хочешь сказать, что на войне тебе было в самый раз?
— Да. — Он повернулся к ней, и в его глазах блеснула искра интереса. — Я был создан для войны. Можешь смеяться, но мне кажется, что я всегда буду считать то время самым счастливым в своей жизни.
— Я понимаю, о чем ты, — медленно проговорила она. — Нашему поколению уже не доведется пережить ничего сильнее и грандиозней.
Некоторое время они молчали. Когда он снова заговорил, его голос слегка дрожал.
— Я потерял там кое-что, какую-то часть себя, и теперь все время ищу, но никак не могу найти. Видишь ли, в каком-то смысле это была моя война, а свое ведь никто не в силах ненавидеть. — Он внезапно повернулся к ней. — Давай поговорим начистоту, Дик-алмаз! Мы с тобой когда-то друг друга любили, и мне кажется, что нам с тобой глупо разводить всю эту канитель.
Она даже дышать перестала.
— Да, — еле слышно сказала она. — Будем откровенны.
— Я понимаю, чего ты хочешь, и знаю, что ты это делаешь из-за своей доброты. Но ведь оттого, что поговорил со своей прежней любовью в весенний вечер, жизнь не начинается вновь.
— А я не из-за доброты.
Он пристально на нее посмотрел.
— Ты врешь, Дик-алмаз. Но… даже если бы ты меня любила, какая разница? Я уже не тот, что был пять лет тому назад. Я другой, разве не видишь? Прямо сейчас я обменял бы весь этот лунный свет на стаканчик чего-нибудь покрепче. И не думаю, что этот я был бы способен влюбиться в девушку вроде тебя.
Она кивнула.
— Понимаю.
— Почему же ты не вышла за меня пять лет назад, Дик-алмаз?
— Не знаю, — сказала она, задумчиво помолчав. — Я ошиблась.
— Ошиблась? — горько воскликнул он. — Ты говоришь так, словно это игра, где угадывают: красное или черное?
— Нет, это была не игра.
Некоторое время стояла тишина. Затем Диана повернулась к нему, и глаза ее сияли.
— Поцелуй меня, Чарли! — просто сказала она.
Он вздрогнул.
— Это ведь совсем не тяжело? — продолжала она. — Я никого и никогда еще не просила себя целовать.
Он издал восклицание и спрыгнул со стены вниз.
— Я уезжаю в город! — объявил он.
— А я… я такая плохая компания?
— Диана, — он придвинулся к ней ближе, обхватил руками ее колени и посмотрел ей в глаза. — Ты отлично понимаешь, что если я тебя поцелую, мне придется остаться. Я тебя боюсь: боюсь твоей доброты, боюсь вообще о тебе вспоминать! И не смогу я, поцеловавшись с тобой, тут же уехать к другой…
— Всего доброго, — вдруг произнесла она.
Он на какой-то миг замер, а затем беспомощно возразил:
— Ты ставишь меня в ужасное положение!
— Всего доброго!
— Послушай, Диана…
— Пожалуйста, уезжай.
Он развернулся и быстро пошел к дому.
Диана сидела неподвижно, а ночной прохладный бриз надувал буфы и шевелил оборки на ее шифоновом платье. Луна поднялась выше, в водах Зунда поплыл треугольник серебряных весов, слегка подрагивая под мерную жестяную капель звуков банджо с лужайки.
Вот она и одна… Вот, наконец, она осталась одна. Не осталось даже призрака, с которым можно было лететь сквозь все эти годы. Можно снова тянуть руки как можно дальше в ночь, но теперь им уже никогда не коснуться любимого сукна… И со всех звезд разом осыпалось серебро…
Она просидела там практически час, не открывая глаз от огоньков на противоположном берегу. А затем по ее шелковым чулкам прогулялся холодными пальцами ветер, и она спрыгнула со стены, мягко приземлившись на песок среди яркой гальки.
— Диана!
К ней приближался Брек, разрумянившийся и возбужденный от танцев.
— Диана! Хочу познакомить тебя с одним человеком, он учится в моей группе в Нью-Хейвене. Его брат приглашал тебя на университетский бал три года назад.
Она покачала головой.
— У меня голова болит, я иду спать.
Подойдя ближе, Брек заметил, что ее глаза блестят от слез.
— Диана, что такое?
— Ничего.
— Нет, что-то случилось.
— Ничего, Брек. Но ты… будь осторожен, обязательно будь осторожен. Будь осторожен с тем, кого любишь!
— Разве ты влюблена… в Чарли Эббота?
Она издала странный и принужденный смешок.
— Я? Боже мой, нет! Что ты, Брек… Я никого не люблю. Я не создана ни для какой любви. Я даже себя больше не люблю. Я говорила о тебе. Это был просто совет, разве ты не понял?
Она побежала к дому, высоко подняв юбку, чтобы не намокнуть от росы. Вбежав к себе в комнату, она скинула туфли и бросилась на кровать, не включая свет.
— Надо было быть осторожней! — прошептала она. — Наказана на всю жизнь за то, что не была осторожной! Подарила всю свою любовь, сложив в коробку, словно конфеты!
Окно в комнате было открыто, и снаружи с лужайки доносилось грустное разноголосье тромбонов, рассказывающих печальную историю. Негр обманывал женщину, которой поклялся в верности. А женщина множеством слов убеждала его кончать носиться за юбками, пусть юбки и кажутся разными, но ведь в сущности все они…
Повелительно зазвонил стоявший у кровати телефон. Диана сняла трубку.
— Слушаю.
— Одну минуточку… Звонок из Нью-Йорка!
У Дианы мелькнула было мысль, что это Чарли… Но это было невозможно. Он еще ехал.
— Алло! — голос был женский. — Это особняк Дики?
— Да.
— Так, а мистер Чарльз Эббот у вас?
Сердце Дианы на миг замерло, когда она узнала этот голос: это была блондинка из кафе.
— Что-что? — ошеломленно спросила она.
— Будьте любезны, сейчас же позовите к телефону мистера Эббота.
— Это… Это невозможно. Он уехал.
Последовала пауза. Затем девушка с подозрением произнесла:
— Никуда он не уехал!
Рука Дианы вцепилась в телефонную трубку.
— Я знаю, кто это говорит, — продолжал голос из Нью-Йорка, и в нем послышалась истерика, — позовите к телефону мистера Эббота! А если не скажете правду, у вас будут неприятности, когда он об этом узнает!
— А ну-ка, сбавьте тон!
— Если он уехал, то куда именно?
— Не знаю.
— Если не явится ко мне в течение получаса, буду точно знать, что вы солгали, и тогда…
Диана повесила трубку и снова повалилась на кровать — слишком устав от жизни, чтобы о чем-нибудь думать или беспокоиться. Ветерок с лужайки за окном вносил в комнату музыку и слова:
Слушай сюда, все по правде скажу:
Предупреждаю, а не грожу
Она прислушалась. Негритянские голоса звучали неистово и громко — в этой тональности была жизнь, хоть это была и грубая тональность… Она чувствовала себя ужасно беспомощной. Ее мольба была призрачной, бессильной, смешной по сравнению с варварским настойчивым призывом соперницы.
Лучше с женой будь поласковей, чтоб
Пулю случайно не схлопотать в лоб.
Музыка перешла в фатальный, пугающий минор. Она что-то ей напомнила, какое-то настроение из детства — и вдруг словно сам воздух вокруг изменился. Это не было какое-то конкретное воспоминание — скорее, некое течение, волна, охватившая все ее тело.
Диана вскочила на ноги и стала шарить в темноте, ища туфли. Слова песни крутились у нее в голове, она клацнула зубами. Почувствовала, как, перекатываясь, напряглись тугие от гольфа мускулы на руках.
Выбежав в холл, она открыла дверь в комнату отца, осторожно прикрыла ее за собой и подошла к бюро. Он лежал в верхнем ящике: черный, блестящий, среди бескровно бледных воротничков. Кисть крепко сжала рукоятку, уверенные пальцы вытянули обойму. В ней было пять патронов.
Вернувшись к себе, она позвонила в гараж.
— Немедленно подайте мой родстер к боковому выезду!
Под звуки отрывающихся застежек она торопливо выпуталась из вечернего платья и оставила его на полу мягким ворохом ткани; надела спортивный свитер, юбку в клетку и старый бело-голубой блейзер, который застегнула у горла булавкой с алмазом. Затем водрузила на темные волосы шотландский берет и перед тем, как потушить свет, посмотрелась в зеркало.
— Вперед, Дик-алмаз! — вслух прошептала она.
Издав восклицание, сунула пистолет в карман блейзера и поспешила вон из комнаты.
***
Дик-алмаз! Когда-то это имя бросилось ей в глаза c яркой и кричащей обложки, став символом детского бунта против жизненной монотонности и вялости. Дик-алмаз был сам себе закон, в любой западне он полагался только на себя. А если справедливость медлила, он садился в седло и пускался вскачь к подножиям холмов — и в своем непоколебимом чувстве справедливости он стоял выше и прочнее, чем обычаи и закон. Она считала его кем-то вроде бога, бесконечно могучего и бесконечно справедливого. И первая и самая важная заповедь, начертанная им на страницах из дешевой тонкой бумаги с корявыми строчками, гласила: свое береги и не отдавай никому.
Спустя полтора часа после выезда из Гринвича Диана остановила свой родстер у входа в ресторан «Мон-Миель». Толпы зрителей уже шумно выплеснулись из театров на Бродвей, и когда она тяжелой поступью вошла в зал, сразу несколько пар в вечерних костюмах бросили на нее любопытные взгляды. Через мгновение она уже разговаривала с метрдотелем.
— Вам известна девица по имени Элейн Рассел?
— Да, мисс Дики! Она здесь часто бывает.
— Не могли бы вы мне подсказать, где она живет?
Метрдотель задумался.
— Адрес, и побыстрее! — резко произнесла она. — Я тороплюсь!
Он поклонился. Диана бывала тут множество раз, с множеством мужчин. И никогда еще ни о чем его не просила.
Он торопливо обвел взглядом зал.
— Присядьте! — сказал он.
— Все в порядке. Побыстрее!
Он прошел на другой конец зала и пошептался с каким-то мужчиной за столиком; минуту спустя он уже вернулся с адресом квартиры на 49-й улице.
Опять сев в машину, Диана посмотрела на свои наручные часики — было около полуночи — то, что надо! Ее охватило романтическое чувство: электрические вывески, сновавшие по улице машины и звезды в небе источали дух отчаянного и опасного приключения. Возможно, в эту ночь лишь ее одну из сотен людей ждало такое приключение — а уж у нее-то ничего подобного не было с самой войны.
Притормозив на углу Восточной 49-й улицы, он оглядела дома по обеим сторонам. Вот и он: «Элксон-билдинг», широкая пасть грозного желтого света… В холле юный негр-лифтер спросил, как ее представить?
— Скажи, что принесли посылку из кинокомпании.
Он громко нажал кнопку связи.
— Мисс Рассел? К вам тут дама. Говорит, что принесла посылку из кинокомпании.
Последовала пауза.
— Ну да, так и сказала… Ладно, — он повернулся к Диане. — Никакой посылки она не ждет, но можете подняться и отнести. — Он посмотрел на нее и вдруг нахмурился. — У вас же нет никакой посылки!
Ничего не ответив, она вошла в лифт, а он вошел за ней, до одури медленно закрывая дверь лифта…
— Первая дверь справа от вас.
Он подождала, пока лифт не уехал обратно вниз. Затем постучала, а пальцы в кармане блейзера сжали автоматический пистолет.
Послышались быстрые шаги и смех; дверь распахнулась, и Диана быстро прошла в комнату.
Квартирка была небольшая: спальня, ванная и крохотная, обставленная в бело-розовой гамме, кухня, где дышалось так, словно тут непрерывно готовили целую неделю. Дверь открыла сама Элейн Рассел. Она была одета к выходу, с руки у нее свисал перекинутый зеленый плащ. В комнате, в единственном кресле, развалился Чарли Эббот, потягивая из высокого стакана коктейль.
— Это еще что за явление? — вскрикнула Элейн.
Диана резким движением захлопнула за собой дверь, и Элейн сделала шаг назад; рот ее слегка приоткрылся.
— Добрый вечер! — холодно произнесла Диана; в голове у нее тут же всплыла фразочка из забытого дешевого романа: — Надеюсь, не помешала?
— Что вам нужно? — спросила Элейн. — Надо же, какая наглость — врываться в дом, где вас не ждут!
Не произнеся ни слова, Чарли нарочито-громко поставил стакан на ручку кресла. Девушки пристально смотрели друг другу в глаза.
— Прошу прощения, — медленно проговорила Диана, — но мне кажется, что у вас тут мой мужчина!
— А я-то думала, вы — леди! — воскликнула охваченная гневом Элейн. — Зачем это, интересно, вы сюда вломились?
— По делу. Я пришла за Чарли Эбботом.
Элейн ахнула.
— Да вы с ума сошли!
— Напротив, я-то отлично понимаю, что делаю. Я здесь, чтобы забрать свое!
Чарли издал восклицание, но обе женщины жестами приказали ему молчать.
— Что ж, — воскликнула Элейн, — и правда: нам надо разобраться и покончить с этим вопросом!
— Сама разберусь! — резко ответила Диана. — Нет никакого вопроса, и не о чем спорить. При других обстоятельствах мне даже было бы вас жаль, вам ведь просто не повезло оказаться у меня на пути. Что у вас с ним? Обещал жениться?
— Не ваше дело!
— Отвечайте, а то хуже будет! — пригрозила Диана.
— Я не стану вам отвечать!
Диана резко шагнула вперед, отвела руку назад и, вложив всю силу своих изящных тренированных мускулов, отвесила Элейн открытой ладонью сокрушительную пощечину.
Элейн пошатнулась и оперлась о стену. Чарли издал восклицание и прыгнул вперед, очутившись лицом к лицу с дулом пистолета сорок четвертого калибра, зажатого в миниатюрной и решительной руке.
— На помощь! — изо всех сил закричала Элейн. — Она меня ранила! Ах, она меня ранила!
— Умолкни! — в голосе Дианы звенела безжалостная сталь. — Ты не ранена, и сопли тут не распускай! А если попробуешь поднять шум, я тебя нашпигую металлом, так что даже не думай. А теперь сели, оба! Сесть, я сказала!
Элейн торопливо села, и под ее румянами проступила бледность. Чуть поколебавшись, обратно в кресло уселся и Чарли.
— Итак, — продолжала Диана, поводя дулом пистолета от одного к другому, — вы, вероятно, уже поняли, что настроена я очень серьезно. Это вам следует уяснить в первую очередь. На мой взгляд, у вас обоих нет никаких прав ни на что, и я скорее убью вас обоих, чем уйду отсюда без того, за чем пришла. Я спросила, обещал ли он тебе жениться?
— Да, — угрюмо ответила Элейн.
Дуло пистолета направилось в сторону Чарли.
— Это правда?
Он облизал губы и кивнул.
— О, боже! — с презрением выговорила Диана. — И ты сам это подтверждаешь! Просто смешно, абсурд какой-то — я бы смеялась, если бы это не было для меня так важно.
— Послушай! — пробормотал Чарли. — Ты меня знаешь, я ведь долго это слушать не буду!
— Да конечно, не будешь! Ты теперь такая тряпка, что будешь слушать все! — Она повернулась к девушке, и та задрожала. — У тебя есть от него какие-то письма?
Элейн отрицательно покачала головой.
— Ложь! — сказала Диана. — Иди и принеси их! Считаю до трех. Раз…
Элейн нервно вскочила и пошла в другую комнату. Диана сдвинулась вдоль стола, не спуская с нее глаз.
— Быстрей!
Элейн вернулась, неся в руке небольшую пачку писем; Диана ее забрала и сунула в карман блейзера.
— Благодарю! Вижу, ты хранила их бережно, словно знала, что пригодятся. А теперь садись, поговорим.
Элейн села. Чарли допил виски с содовой и, как оглушенный, откинулся в кресле.
— Я хочу, — произнесла Диана, — рассказать вам одну историю. О девушке, которая однажды отправилась на войну и встретила там мужчину — самого прекрасного и храброго в мире, как она тогда подумала. Она в него влюбилась, и он в нее тоже, и все другие мужчины, которых она когда-либо знала, превратились в бледные тени по сравнению с тем, в кого она влюбилась. Но однажды его сбили в воздухе, и когда он очнулся, то стал другим. Он сам об этом не знал, но он многое забыл и стал другим человеком. Девушке было очень грустно — она видела, что больше ему не нужна, поэтому ей не оставалось ничего, кроме как с ним попрощаться.
Она уехала, и какое-то время ночи напролет плакала, но он к ней так и не вернулся. Прошло пять лет. И вот до нее дошли слухи, что травма, которая стала между ними, стала потихоньку рушить его жизнь. Он забыл все самые важные вещи: каким он был когда-то гордым и прекрасным, о чем когда-то мечтал. И однажды девушка решила, что имеет право попробовать спасти то, что еще от его жизни осталось, потому что только она одна на всем белом свете знала то, что он позабыл. Но было поздно. Она больше не могла к нему даже подойти: ей бы не хватило грубости и вульгарности, чтобы до него достучаться, так много он забыл!
И она взяла пистолет — вот такой же, и пришла за этим человеком в квартирку к бедненькой, слабенькой и безвредной крыске, которая его захомутала. Она хотела или заставить его прийти в себя, или пойти вместе с ним прахом, потому что во всем мире для нее больше ничего уже не осталось.
Она умолкла. Элейн с тревогой ерзала на стуле. Чарли качнулся вперед, закрыв лицо руками.
— Чарли!
Его словно ударило при звуке его имени, произнесенном резко и четко. Он уронил руки и посмотрел на Диану.
— Чарли! — повторила она высоким и ясным голосом. — Ты помнишь позднюю осень в Фонтене?
На его лице промелькнуло озадаченное выражение.
— Послушай меня, Чарли. Слушай внимательно, слушай каждое слово. Ты помнишь тополя в сумерках, и длинную колонну французской пехоты, марширующую по городу? На тебе была твоя синяя форма, Чарли, в петлицах были циферки, и через час ты отбывал на фронт. Постарайся, вспомни, Чарли!
Он провел рукой перед глазами и как-то странно и негромко выдохнул. Элейн сидела на стуле, вытянувшись в струнку, и, вытаращив глаза, переводила взгляд с одного на другого.
— Ты помнишь тополя? — продолжала Диана. — Солнце садилось, листья казались серебряными, где-то звонил колокол. Помнишь, Чарли? Помнишь?
И вновь тишина. Чарли издал странный короткий стон и вскинул голову.
— Я не… понимаю, — хрипло пробормотал он. — Что-то странное…
— Разве ты не помнишь? — воскликнула Диана; на глазах у нее показались слезы. — О, боже! Неужели не помнишь? Бурая дорога, тополя, желтое небо. — Она внезапно вскочила. — Неужели не помнишь? — во весь голос крикнула она. — Вспоминай, вспоминай, еще есть время. Звонят колокола — колокола звонят, Чарли! И еще целый час!
И он тоже вскочил, нетвердо и покачиваясь.
— Ах! — воскликнул он.
— Чарли! — всхлипнула Диана. — Вспоминай, вспоминай, вспоминай!
— Я вспомнил! — громко крикнул он. — Теперь вспомнил! Помню! Да, помню!
Поперхнувшись от всхлипа, он поник всем телом и рухнул обратно в кресло, потеряв сознание.
Через мгновение обе девушки стояли рядом с ним.
— Он упал в обморок! — воскликнула Диана. — Быстро! Принесите воды!
— Ведьма! — провизжала Элейн; ее лицо исказилось. — Смотри, что ты натворила! Кто дал тебе право так себя вести? Кто? Кто?!
— Кто?! — Диана посмотрела на нее и ее черные глаза сверкнули. — Да уже пять лет замужем за Чарли Эбботом!
***
Чарли с Дианой вновь поженились в Гринвиче в начале июня. После свадьбы старые друзья прекратили звать ее Дик-алмаз: вот уже несколько лет прозвище ей совсем не шло, и все сочли, что будущим детям оно вряд ли понравится, а возможно, даже принесет им вред.
Но, возможно, при случае Дик-алмаз вновь восстанет к жизни со своей аляповатой обложки и, сверкая шпорами и блистая на ветру бахромой из оленьей кожи штанов, снова поскачет по склонам холмов, ставя себя выше закона, чтобы с боем забрать свое. Потому что при всей своей мягкости та, что когда-то назвала себя Дик-алмаз, всегда была прочнее стали — и даже время это знало, и встало перед ней навытяжку, а тучи разошлись, и инвалид, услышав в ночи неугомонный цокот копыт, воспрял к жизни и сбросил с себя мрачный груз войны.
Примечания
Рассказ написан в Грейт-Нек в декабре 1923 года. Опубликовано в «Херстс интернейшнл мэгэзин», апрель 1924 года, гонорар составил 1500 долларов.
Фицджеральд рассчитывал, что его пьеса «Размазня» сможет решить все его финансовые проблемы. Но после провала в ноябре 1923 премьеры «Размазни» в Атлантик-Сити ему пришлось выкарабкиваться из долговой ямы при помощи рассказов. С ноября 1923 по апрель 1924 он написал десять рассказов: «Разумней всего», «Сиротка Мартин-Джонс и Принц Уэлльский», «Дик-алмаз», «Усни, Гретхен!», «Маленькие гости», «Третий ларчик», «Мой самый старый друг», «Забияка», «Ужасный парень» и «Аркадия Джона Джексона». Все рассказы были приличными коммерческими текстами, гонорары от них позволили выплатить все долги и летом 1924 года уехать на Ривьеру, чтобы написать «Великого Гэтсби».
[1] Основная тема песни «Блюз улицы Бейл» -– ностальгия; по сюжету герой вспоминает о разных событиях, происходивших на мемфисской улице Бейл до объявления «сухого закона», и в конце намекает, что идет по улице топиться, поскольку больше ничего хорошего в жизни не ждет; ноты были впервые изданы в 1917 году, песня многократно записывалась звездами блюза —существует, в том числе, и версия Л. Армстронга.
[2] Зунд – здесь: пролив Лонг-Айленд; в общем смысле пролив или бухта с островами, водоем с открытой водой между материком и крупным островом.
Оригинальный текст: Diamond Dick and the First Law of Woman, by F. Scott Fitzgerald.