Ф. Скотт Фицджеральд
Изверг


3 июня 1895 года на проселочной дороге, невдалеке от города Стилуотер, штат Миннесота, Изверг выследил и убил миссис Криншоу и её семилетнего сына Марка. Обстоятельства дела были настолько гнусны и отвратительны, что… к счастью, нам нет нужды их здесь описывать.

Криншоу Инджелс, муж и отец несчастных, держал фотостудию в Стилуотер. Он очень любил читать и имел репутацию «слегка неблагонадежного человека», потому что совершенно откровенно высказывал свое мнение о железнодорожно-аграрных «баталиях» тех времен, приведших к экономическому кризису 1895 года. Но никто и никогда не отрицал, что он был примерным семьянином, и постигшая его катастрофа на много недель повисла мрачной тучей над городом. Слышались призивы линчевать преступника, посеявшего ужас в городе, так как законы штата Миннесота не позволяли применить к злодею высшую меру наказания, которой он, бесспорно, заслуживал; подстрекателей остановили лишь каменные стены городской тюрьмы.

Туча, висевшая над домом Инджелса, побуждала его гостей к невеселым мыслям о покаянии, страхе Господнем, преступлении и наказании — гости находили, что ответный визит Инджелса, если бы таковой последовал, мог бы послужить лишь тому, чтобы навсегда оставить и их самих под черным небом неудач. Фотостудия также пострадала: необходимость сидеть неподвижно, неизбежная тишина и паузы в процессе съемки вынуждали клиентов к чрезмерно длительному созерцанию постаревшего лица Криншоу Инджелса, — школьники, молодожены, новоиспеченные матери всегда так радовались моменту, когда из этого затемненного помещения можно было снова выйти на свежий воздух, что иногда даже забывали забрать фотографии. Поэтому бизнес Криншоу развалился, в студию к нему никто не шёл — и ему пришлось продать лицензию и аппаратуру; он лишился воли к жизни и продолжал существовать на вырученные от ликвидации дела деньги. Он продал свой дом за сумму лишь немногим большую той, что он сам за него отдал, и поселился в пансионе для стариков, устроившись работать клерком в универмаг Радамакера.

С точки зрения своих соседей он выглядел человеком, которого сломило свалившееся на него несчастье: он был manque, он был совершенно опустошен изнутри. Но в последней части утверждения они ошибались — он действительно был опустошен, однако внутри у него всё же кое-что осталось. Его память была так же тверда, как память Библейских «Сынов Израилевых», и хотя сердце его находилось в могиле, сам он оставался в здравом уме, как и в то самое утро, когда его жена и сын отправились на свою последнюю прогулку. На первом судебном разбирательстве он потерял контроль над собой и схватил Изверга за галстук — но его вовремя успели оттащить, хотя он и затянул галстук так, что злодей почти задохнулся.

На втором судебном разбирательстве Криншоу лишь раз разразился слезами. По окончании суда он подошел к судейской коллегии и подал судьям законопроект о введении в штате смертной казни; он написал его самостоятельно, и этот законопроект предусматривал «обратное действие» по отношению к ранее осужденным на пожизненное заключение преступникам. Законопроект не был принят в сенате; едва узнав об этом, Криншоу с помощью какой-то уловки проник в тюрьму и был захвачен как раз вовремя — при попытке пристрелить Изверга прямо в камере.

Под страхом ареста Криншоу дал подписку о том, что в будущем не предпримет никаких действий подобного рода, и через несколько месяцев притворился, что мысли о мести постепенно исчезли из его разума. Это ему удалось; и тогда он предстал перед директором тюрьмы в иной роли (это случилось, когда с момента преступления прошел уже целый год), и чиновник с сочувствием отнесся к заявлению Криншоу, сказавшему, что сердце его смягчилось и он почувствовал, что выйти из долины теней он сможет только простив злодея — что он хочет помочь Извергу и указать преступнику Путь Истинный с помощью хороших книг и неустанных обращений к похороненной под спудом злодейства лучшей части души преступника. Таким образом, после тщательного обыска, Криншоу было позволено раз в две недели проводить по полчаса в коридоре у камеры Изверга.

Но если бы директор догадывался об истинных причинах такого относительно быстрого обращения Криншоу, то вряд ли он разрешил бы эти визиты: потому что, далекий от всякой мысли о прощении, Криншоу решил отомстить Извергу нравственными муками взамен физических истязаний, которые отнял у него закон.

Оказавшись лицом к лицу с Извергом, Криншоу почувствовал, как зазвенело у него в голове. Из-за засовов на него неуверенно смотрел упитанный человечек, на котором даже халат заключенного неуловимо напоминал костюм бухгалтера; человечек в очках с толстой роговой оправой, опрятный, как страховой агент. Почувствовав внезапную слабость, Криншоу присел на принесенный ему стул.

— Воздух вокруг тебя смердит! — неожиданно закричал он. — Весь коридор, вся тюрьма — всё смердит!

— Думаю, что вы правы, — признал Изверг. — Я тоже это заметил.

— У тебя было достаточно времени, чтобы это заметить, — пробормотал Криншоу. — Всю свою оставшуюся жизнь ты будешь мерить шагами эту вонючую маленькую камеру, и всё вокруг будет становиться чернее и чернее. И даже после этого тебя будет ждать ад. Навеки ты будешь заперт в маленькой камере, но в аду она будет так мала, что ты не сможешь там встать во весь рост или лечь, чтобы выспаться.

— Так и будет? — озабоченно спросил Изверг.

— Да! — сказал Криншоу. — Ты останешься один на один со своими гнусными мыслями в этой маленькой камере — навеки! Ты будешь чесаться, ты будешь истекать гноем, и ты никогда не сможешь заснуть; ты будешь умирать от жажды, но никто не подаст тебе и капли воды.

— Так и будет? — повторил Изверг, еще более озабоченный. — Я помню, как однажды…

— Всё время ты будешь дрожать от ужаса, — перебил его Криншоу. — Ты будешь сходить с ума, но никогда не станешь сумасшедшим. И все время ты будешь думать о том, что это будет продолжаться вечно.

— Какой ужас! — сказал Изверг, печально покачав головой, — это настоящий кошмар.

— А сейчас я расскажу тебе кое-что еще, — продолжил Криншоу. — Я принес несколько книг, чтобы тебе не было скучно. Я устроил так, что ты не будешь получать никаких книг, журналов или газет — кроме тех, что буду приносить тебе я!

Для начала Криншоу принёс полдюжины книг, которые его прихотливое любопытство собирало долгие годы. Одна из них, написанная каким-то немецким доктором, называлась «Тысяча историй болезней на почве сексуальных извращений» — все случаи были неизлечимы, без всяких надежд, без всяких прогнозов, просто бесстрастно изложенные истории болезней; другая была сборником проповедей Джонатана Эдвардса, пуританского проповедника, описывавшего пытки проклятых душ в аду. Принес он и сборник рассказов о привидениях, и том эротических рассказов, причем из каждого рассказа были вырваны последние страницы с развязками; и том детективных рассказов, изуродованных таким же образом. Том «Ежегодника Ньюгейтской тюрьмы» с описаниями историй заключенных служил достойным завершением этой коллекции. Всю кипу Криншоу просунул через решетку — Изверг взял книги и положил их на железную тюремную койку.

Так прошёл первый из визитов, которые Криншоу стал наносить регулярно, каждые две недели. Он всегда приносил с собой что-нибудь мрачное и грозное на словах и что-нибудь гнусное и ужасное на бумаге — исключая продолжительный период, когда у Изверга не появилось ни одной новой книги, зато потом вдруг он получил сразу четыре огромных тома с вдохновляющими названиями, в которых под обложками не было ничего, кроме чистой бумаги. В другой раз Криншоу притворился, что уступил просьбам Изверга принести ему хоть одну газету — и принес ему десяток «желтых» журналов, повествовавших о преступлениях и арестах. Иногда он добывал медицинские атласы, которые в цвете показывали опустошения, производимые на человеческой плоти проказой; поражения от кожных болезней; злокачественные опухоли, пораженные червями ткани и коричневую гнилую кровь.

И не было таких клоак в мире печати, из которых Криншоу не добывал бы записей о том, что считалось грязным и гнусным в мире людей.

Он не мог бесконечно долго продолжать эту пытку из-за дороговизны и относительной редкости подобных изданий. Через пять лет он изобрел новую форму истязаний. Он заронил в душу Изверга надежду об освобождении, подкрепляя ее собственными протестами и маневрами в различных инстанциях, — а затем вдребезги эту надежду разбил. Иногда он делал вид, что принес с собой пистолет, или емкость с бензином, который за пару минут мог прикончить Изверга, превратив его камеру в пылающий ад — однажды он даже вбросил внутрь камеры бутылку-обманку и с наслаждением слушал вопли Изверга, носившегося по камере взад и вперед в ожидании взрыва. А иногда он с суровым видом объявлял, что законодательное собрание штата приняло новый закон, в соответствии с которым Изверга должны были казнить через несколько часов.

Прошло десять лет. Первая седина пробилась у Криншоу к сорока — а в пятьдесят он уже был бел, как лунь. Привычка к посещениям раз в две недели могил своих любимых и тюрьмы их убийцы стала единственной страстью его жизни. Долго тянувшиеся дни, проходившие на работе у Радамакера казались ему лишь повторяющимся сном. Иногда он приходил и просто просиживал у камеры Изверга положенные полчаса, не говоря ни слова. Изверг также постарел за эти двадцать лет. Весь седой, в очках с роговой оправой, он выглядел очень респектабельно. Кажется, он глубоко уважал Криншоу, и когда тот в припадке внезапно в нем проснувшейся воли к жизни — которая, казалось бы, исчезла у него навсегда — однажды пообещал ему, что в следующий раз принесет с собой револьвер и закончит это затянувшееся дело, он с печальной серьезностью кивнул в ответ, соглашаясь, и сказал: «Да, я думаю, что вы совершенно правы» — и даже не заикнулся об этом охранникам. Когда пришло время следующего визита, он ждал Криншоу, положив руки на засовы камеры и глядя на него с надеждой и отчаянием. В определенных ситуациях смерть приобретает качества захватывающего приключения — это может вам подтвердить любой старый солдат.

Шли годы. Криншоу получил повышение по службе и стал управлять целым этажом в универмаге. Появилось уже целое поколение служащих, не имевшее представления о постигшей его трагедии и рассматривавшее его как обыкновенное ничтожество. Он получил небольшое наследство и обновил памятники на могилах жены и сына. Он знал, что скоро ему придется уйти на пенсию, и по истечении тридцатой белой зимы, тридцатого короткого, теплого лета ему стало ясно, что наконец-то пришло время прикончить Изверга — чтобы предупредить какое-нибудь препятствие, которое могло бы возникнуть на пути Мести и оставить Изверга доживать свой век уже без Мстителя.

Время, выбранное им для осуществления плана, пришлось как раз на тридцатилетний «юбилей». Криншоу уже давно приобрел револьвер, с помощью которого надеялся привести в исполнение свой приговор; он с любовью перебирал патроны и прикидывал, какие дыры должны остаться в теле Изверга от каждого из них, чтобы смерть наступила неизбежно, но всё же не сразу — он внимательно изучал фронтовые репортажи в газетах о ранах в брюшную полость. Он заранее наслаждался агонией, которая заставила бы жертву молить о немедленной смерти без мучений.

После того, как это случится, то, что произойдет с ним самим, уже не будет иметь для него никакого значения.

В решающий день он безо всяких проблем пронес пистолет в тюрьму. Но , к своему удивлению, он обнаружил, что Изверг вместо того, чтобы алчно ждать его прихода за дверью камеры, лежал, съёжившись в комок, на железной тюремной койке.

— Я болен, — сказал Изверг. — У меня с самого утра жуткие боли в животе. Они дали мне лекарство, но сейчас мне ещё хуже, и никто ко мне не идет.

Криншоу вообразил, что это было предчувствием тех ран, которые он собирался нанести злодею.

— Подойди к двери, — резко сказал он.

— Я не могу двигаться.

— Нет, ты сможешь.

— Я даже лежать могу, только согнувшись.

— Тогда иди, согнувшись.

С усилием Изверг заставил себя подняться, но сразу же охнул и упал боком на цементный пол. Он застонал и с минуту лежал тихо; затем, всё ещё согнутый в три погибели, он начал ползти фут за футом по направлению к двери.

Неожиданно Криншоу пустился бежать в конец коридора.

— Мне нужен врач! — крикнул он охраннику, — тот человек болен — болен, говорю я вам!

— Доктор уже приходил…

— Найдите его, найдите его немедленно!

Охранник колебался, но Криншоу был в тюрьме особым, привилегированным, посетителем, и через мгновение охранник снял трубку и позвонил в тюремную больницу.

Весь этот вечер Криншоу провел в ожидании, расхаживая взад и вперед у тюремных ворот. Время от времени он подходил к окошку в воротах и спрашивал у охранника:

— Новостей еще нет?

— Еще нет. Мне позвонят, как только что-нибудь станет известно.

Поздно ночью директор тюрьмы появился у ворот, выглянул на улицу и заметил Криншоу. Тот проворно подбежал к нему.

— Он умер, — сказал директор. — У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал всё, что мог.

— Умер… — повторил Криншоу.

— Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…

— Всё в порядке, — сказал Криншоу и облизал свои губы. — Итак, он мертв…

Директор закурил.

— Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал — чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.

Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.

— Одну минуту, — попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. — Отсюда видно окно больницы?

— Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.

— Жаль.

Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.

Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.

В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его — своего единственного друга, я остался один».

Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота, и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную дверь, которую охранник открыл, чтобы выпустить его — и услышал повторенные эхом слова: «Я — один. Наконец, наконец я — один!»


Он зашел к Извергу через несколько недель.

— Но он умер, — дружелюбно ответил ему директор.

— Да-да… Кажется, я просто запамятовал, — сказал Криншоу.

И он отправился обратно домой, и ботинки его погружались в белую, сверкающую, как грани бриллианта, поверхность зимних равнин.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2003, 2009.


Оригинал: The Fiend, by F. Scott Fitzgerald.


Используются технологии uCoz