Ф. Скотт Фицджеральд
Далёкое путешествие


I

Вечером воздух почернел от саранчи, и дамы визжали, в страхе падая на пол автобуса и укрывая свои волосы дорожными одеялами. Саранча шла на север, пожирая всё на своем пути, хотя в этом уголке мира еды для неё было не так уж и много; насекомые летели по прямой, в полной тишине, похожие на хлопья чёрного снега. Но ни одна саранча не ударилась о ветровое стекло, ни одной не упало внутрь автобуса — осознав это, шутники тотчас же принялись высовывать руки из окон, пытаясь поймать хоть одно насекомое. Через десять минут стая поредела, туча прошла, и из-под одеял начали появляться дамы, взъерошенные и чувствующие себя довольно глупо. Начался обмен впечатлениями.

Говорили все; не вступить в общий разговор после того, как вместе со всеми ты пережил нашествие роя саранчи на самом краю пустыни Сахара казалось абсурдным. Американеский турок разговорился с английской вдовушкой, следовавшей в Бискру, чтобы подарить своё разбитое сердце какому-нибудь неизвестному шейху. Биржевой брокер из Сан-Франциско застенчиво разговаривал с писателем. «Вы, случайно, не писатель?» — спрашивал он. Отец и дочь, семья из Вилмингтона, разговорились с авиатором из Лондона, который собирался совершить перелёт в Тимбукту. Даже шофёр-француз обернулся к пассажирам и громко объявил: «Шмельи!», что вызвало приступ истерического смеха у профессиональной сиделки из Нью-Йорка.

Среди всех довольно неуклюжих попыток сближения внезапная перемена настроения выглядела естественно только в одном случае. Мистер и миссис Лиддел Майлс, повернувшись, как один человек, одновременно улыбнулись и заговорили с сидевшей сзади молодой американской четой:

— Ну, как, не покусали вас?

Американцы вежливо улыбнулись в ответ.

— Нет. Нам жутко повезло.

Им было никак не больше тридцати, выглядели они всё ещё как жених и невеста. Красивая пара: муж выглядел в меру сильным и нежным, жена была очаровательно светла — светлые глаза, светлые волосы. Живая свежесть её лица подчеркивалась милой и спокойной уверенностью. Мистер и миссис Майлс угадали их принадлежность к особому, избранному кругу «хороших семей» — изысканно-простая манера держаться, врождённая сдержанность, вовсе не походящая на чопорность. Если они держались особняком, то только потому, что им было достаточно общества друг друга. Пренебрежение же обществом остальных пассажиров со стороны мистера и миссис Майлс выглядело как сознательно натянутая маска, общественная позиция, рассчитанная на внешний эффект, как и вездесущая пронырливость везде совавшего свой нос и потому вызывавшего у всех презрение американского турка.

Майлсы сочли эту молодую пару «вполне достойной» и, наскучив обществом друг друга, совершенно искренне попытались с ними сблизиться.

— Вы когда-нибудь бывали в Африке? Совершенно очаровательная страна! Вы едете в Тунис?

Несмотря на накопившуюся внутри за пятнадцать лет жизни в Париже скуку, Майлсы бесспорно обладали стилем, даже шармом, и не успел ещё на маленький оазис Бу-Саада опуститься вечер, как все четверо стали почти друзьями. У них нашлись общие знакомые в Нью-Йорке и, встретившись за коктейлем в баре отеля «Трансатлантик», они решили поужинать вместе.

Когда юные супруги Келли спустились вниз, Николь с неожиданным сожалением подумала о том, что принятое приглашение означало, что теперь они, по всей вероятности, будут обязаны более-менее часто видеться со своими новыми знакомыми — по крайней мере, до прибытия в Константинополь, где их маршруты расходились.

Все восемь месяцев, прошедшие со дня их женитьбы, она была так счастлива, что это уже начинало казаться опасным. Она боялась спугнуть своё счастье. На итальянском лайнере, доставившем их на Гибралтар, они ни с кем не стали завязывать отношений; вместо этого они довольно серьёзно взялись за французский, а Нельсон, кроме того, занялся недавно полученным наследством в четверть миллиона долларов. Кроме того, он написал картину, изображавшую, по всей видимости, пароходную трубу. Когда один из членов их весёлой компании исчез в Атлантике по ту сторону от Азорских островов, молодая чета Келли была почти что рада этому — ведь это служило оправданием занятой ими независимой ни от кого и ни от чего позиции.

Но была еще одна причина, по которой Николь жалела о том, что у них появились некие обязанности по отношению к попутчикам. О ней она и заговорила с Нельсоном:

— Я только что встретила их в холле.

— Кого — Майлсов?

— Нет. Тех, молодых, они наши ровесники… Ну, тех, которые ехали в другом автобусе, мы ещё подумали, что они такие симпатичные, помнишь? В Бир-Рабалу, после ленча, на верблюжьей ярмарке?

— Да, они симпатичные.

— Очаровательные! — выразительно сказала она, — и муж, и жена, оба! Я почти что уверена, что девушку уже где-то видела.

Чета, к которой всё это относилось, во время обеда сидела в другом конце зала ресторана, и Николь обнаружила, что её взгляд подолгу задерживается именно там. Что-то непреодолимо тянуло её к ним. За их столом также сидели компаньоны, и Николь, уже почти два месяца не говорившая с ровесницами, снова почувствовала слабое сожаление. Майлсы, нарочито-искушенные и откровенно заносчивые, побывавшие в пугающем количестве самых разных уголков мира и, кажется, знавшие всех героев газетных заголовков, были совершенно не теми, с кем ей хотелось в данный момент общаться.

Они ужинали на веранде отеля под открытым небом — под небом, до которого, казалось, можно было достать рукой, под небом, в котором они ощущали присутствие пристально следящего за Землёй таинственного божества. А за забором отеля ночь, казалось, состояла из тех самых звуков, о которых они так часто читали в книгах, но которые, тем не менее, звучали душераздирающе незнакомо — африканские тамтамы, туземные флейты, самодовольный, изнеженный визг верблюда, болтовня обутых в некое подобие калош из старых автомобильных покрышек арабов, вопли мусульманской молитвы.

В гостиничном холле турист из их группы опять монотонно спорил с клерком отеля по поводу курса обмена валют, и неуместность этого бесконечного спора становилась всё более очевидной, так как они забирались всё дальше и дальше на юг.

Миссис Майлс первой нарушила затянувшееся молчание; ей надоело стоять и просто смотреть в ночь, и она потянула всех за собой, обратно к столу.

— Жаль, что мы не в вечерних костюмах. Ужин проходит веселее, если все участники одеты как на приём — потому что люди в официальной одежде чувствуют себя совершенно по-другому. Англичане прекрасно это знают.

— Вечерний костюм здесь? — возразил её муж. — Мы выглядели бы так же глупо, как и виденный нами сегодня араб, напяливший остатки фрака для того, чтобы пасти своё стадо овец.

— Я всегда чувствую себя туристкой, если одета кое-как.

— Так ведь мы и есть туристы, не правда ли? — сказал Нельсон.

— Я не рассматриваю себя в качестве туристки. Турист — это тот, кто рано встаёт, бежит осматривать достопримечательности, а затем целый день болтает о видах.

Николь и Нельсон, осмотревшие все обязательные достопримечательности от Туниса до Алжира, отснявшие километр киноплёнки на память, узнавшие в пути много нового, не сговариваясь, подумали, что их впечатления от поездки вряд ли заинтересуют миссис Майлс.

— Все места одинаковы, — продолжала миссис Майлс. — Единственная разница состоит в том, кто именно там находится. Новый пейзаж вызывает интерес первые полчаса — но потом он вам приедается и становится неотличим от всех остальных. Вот почему некоторые места входят в моду, там появляется толпа туристов — а затем мода меняется, и люди устремляются куда-нибудь еще. Место само по себе не имеет никакого значения.

— Но ведь должен же быть кто-нибудь первый, кто решает, что место красиво? — возразил Нельсон. — И первооткрыватели приезжают туда только потому, что им нравится это место.

— Куда вы собираетесь весной? — спросила миссис Майлс.

— Мы думали поехать в Сан-Ремо, а может, в Сорренто. Мы еще никогда не были в Европе.

— Дети мои, я была и в Сорренто, и в Сан-Ремо, — и уверена, что вы там не выдержите и недели. Там кишмя кишат самые отвратительные в мире англичане, читающие только «Дэйли Мэйл», вечно ждущие каких-то писем и постоянно болтающие о каких-то невероятных глупостях. С таким же успехом вы можете поехать в Брайтон или в Барнемауф, купить себе белого пуделя, огромный зонтик и выйти прогуляться на пирс. Надолго вы собираетесь в Европу?

— Мы ещё не решили. Возможно, на несколько лет.

Николь замолчала.

— Нельсон получил небольшое наследство, и нам захотелось переменить обстановку. Когда я была маленькой, у моего отца была астма, и мне приходилось годами жить с ним в мрачных санаториях. А Нельсон занимался пушным бизнесом на Аляске, и он просто ненавидел это место. Поэтому, как только мы смогли освободиться от денежных проблем, мы сразу же уехали за границу. Нельсон хочет стать художником, а я буду учиться петь.

Она радостно посмотрела на своего мужа.

— И до сих пор всё у нас идёт прекрасно.

Взглянув на платье молодой женщины, миссис Майлс решила, что наследство было не самым маленьким. Энтузиазм молодости был заразителен.

— Вам обязательно нужно съездить в Биарритц, — посоветовала она. — А еще лучше — в Монте-Карло.

— Я слышал, сегодня намечается нечто интересное, — сказал Майлс, заказав шампанское. — В «Ouled Nails». Консьерж сказал мне, что есть племя, в котором девушки по традиции спускаются с гор танцевать. И танцуют до тех пор, пока не соберут достаточно золота для того, чтобы вернуться обратно в горы и выйти там замуж. А сегодня они будут давать представление.

По дороге к кафе «Ouled Nails» Николь пожалела, что не только она и Нельсон идут сквозь эту еще более глухую, еще более нежную, еще более яркую ночь. Нельсон воздал должное бутылке шампанского за обедом, а никто из них еще не привык к таким количествам. Когда они приблизились к низкому шатру, ей не захотелось входить вовнутрь — ей захотелось взобраться на вершину видневшегося впереди невысокого холма, на которой в матовом лунном свете, как новая планета, сияла белая мечеть. Жизнь была прекрасней любого спектакля; прижавшись к Нельсону, она сжала его руку.

Небольшой зальчик кафе был до отказа наполнен туристами из обоих автобусов. Девушки — смуглые, плосконосые берберки с прекрасными, глубокими глазами — уже начали танцевать на сцене. Они были одеты в хлопчатобумажные платья и слегка напоминали негритянских матрон с Юга; под платьями их тела извивались в медленных движениях, достигавших апогея — «танца живота», во время которого ремни с многочисленными серебряными пряжками начинали яростно болтаться, а украшавшие их шеи и руки цепочки из настоящих золотых монет начинали беспорядочно звенеть. Музыкант, аккомпанировавший им на флейте, был к тому же и комедиантом; он пританцовывал, пародируя движения девушек. А бивший в там-там барабанщик, завёрнутый, как знахарь, в козьи шкуры, был чёрным, как смоль, негром из Судана.

Сквозь сигарный дым все увидели, как девушки неожиданно замерли, а потом разом пальцы их пришли в движение — как будто они играли на невидимом пианино, что только на первый взгляд выглядело легко. По прошествии нескольких секунд было уже заметно, в каком жутком напряжении находились танцовщицы. Затем последовала серия очень медленных, томных и таких же напряженных маленьких шажков — и всё это было всего лишь приготовлением к дикой чувственности финальной пляски.

Потом наступила пауза. Хотя представление, казалось, еще не закончилось, большая часть зрителей поднялась со своих мест с явным намерением уйти, а в воздухе стоял какой-то приглушённый говор.

— Что такое? — спросила Николь у мужа.

— Ну, как бы объяснить — кажется, эти танцы более или менее… хм… в восточном стиле, то есть из всей одежды в конце концов остаются только украшения.

— Ах!

— Мы все остаёмся, — весело заверил её Майлс. — В конце концов, мы же приехали сюда, чтобы узнать подлинные нравы и обычаи этой страны; не нужно стесняться правды, как жеманные тётушки.

Осталось большинство мужчин и несколько женщин. Николь неожиданно поднялась со своего места.

— Я подожду тебя на улице, — сказала она.

— Но почему бы не посмотреть, Николь? В конце концов, миссис Майлс ведь остаётся!

Флейтист заиграл вступление. На возвышавшейся эстраде две смуглые девушки, почти что дети, начали снимать свои лёгкие платьица. На мгновение Николь засомневалась — зрелище вызывало у неё отвращение, но ей не хотелось выглядеть ханжой. Затем она заметила, как какая-то американка быстро поднялась и направилась к выходу. Николь узнала её: это была та самая девушка из другого автобуса, и Николь быстро приняла решение последовала за ней.

Нельсон догнал её у выхода.

— Если ты уходишь, я тоже ухожу, — сказал он, явно пересиливая себя.

— Пожалуйста, не трудись. Я подожду на улице, с гидом.

— Ну…

Послышались звуки тамтама. Он пошёл на компромисс:

— Я останусь только на минутку. Посмотрю, вправду ли это интересно.

На улице было прохладно. Она стояла и смотрела на ночное небо, думая о том, что размолвка её ранила — Нельсон не ушел вместе с ней и выдвинул в качестве оправдания тот факт, что миссис Майлс решила остаться до конца. Это её задело, она рассердилась на Нельсона и знаками объяснила гиду, что хочет вернуться в отель сейчас же.

Через двадцать минут пришёл Нельсон, сердитый от того, что она ушла не дождавшись его и от того, что чувствовал себя виноватым в том, что остался на представлении. Они не могли поверить, но это случилось — неожиданно для самих себя они поссорились.

Глубокой ночью, когда в Бу-Саада воцарилась абсолютная тишина, а кочевники на базаре закутались в свои бурнусы и превратились в неподвижные мумии, она заснула на его плече. Время идёт, не считаясь с нашими желаниями — у них впервые возникли разногласия, остался горький осадок. Но они любили друг друга, и их любовь могла выдержать и не такое испытание. В юности и она, и Нельсон были одиноки, и сейчас им хотелось попробовать на вкус настоящей жизни; до сих пор они искали и находили весь мир друг в друге.

Через месяц они уже находились в Сорренто. Николь брала уроки вокала, а Нельсон пытался написать что-нибудь новое на берегу Неапольского залива. Это была именно та жизнь, о которой они столько читали и о которой так долго мечтали. Но на деле они, как и многие, обнаружили, что всё очарование идиллии зиждется на чьём-нибудь желании её обеспечить — то есть кто-то опытный и здравомыслящий должен был позаботиться обо всех «прозаических» вопросах существования, и только при этом условии все остальные могли наслаждаться чарами пасторальной, детской беззаботности и спокойствия. Николь и Нельсон были одновременно и слишком старыми, и слишком юными, и слишком американцами, чтобы немедленно приспособиться и принять обычаи неродной земли. Только жажда жизни делала их неугомонными, потому что его занятия живописью не имели определённого направления, а её занятия вокалом не обещали в ближайшее время перерасти в нечто серьёзное. Они говорили, что «никуда не торопятся» — вечера были долгими, и поэтому за ужином они начали в больших количествам пить вино с Капри.

Весь отель принадлежал англичанам. Все они были пожилыми и приезжали на юг в поисках хорошей погоды и тихого отдыха. Нельсона и Николь злил тихий смысл их существования. Неужели люди могут быть довольны своей жизнью, бесконечно беседуя о погоде, прогуливаясь по одним и тем же улицам день за днём, поедая одни и те же спагетти на обед месяц за месяцем? Потихоньку они и сами начали скучать, а скучающие американцы всегда подобны натянутой тетиве. Обстоятельства сложились так, что в один из вечеров напряжение стало нестерпимым.

После бутылки вина за ужином они решили перебраться в Париж, снять там небольшую квартиру и серьёзно приняться за работу. Париж обещал им все преимущества мегаполиса, друзей их собственного возраста, в общем, все те удовольствия, которых им так не хватало в Италии. Преисполнившись надежд, они пришли после обеда в салон, где уже в десятый раз Нельсон заметил огромное антикварное механическое пианино. Ему неожиданно пришло в голову попробовать его в деле.

В салоне находились те единственные англичане, с которыми у них возникли хоть какие-то отношения: генерал сэр Эвелин Фрэйджел и его супруга, леди Фрэйджел. Отношения между парами были весьма кратки и не слишком приятны: увидев, как американцы выходят из отеля на пляж в одних только купальных халатах, леди Фрэйджел заметила вслух, находясь в нескольких ярдах от них, что это отвратительно и должно быть запрещено правилами отеля.

Но это было еще ничего по сравнению с её реакцией на первые ужасающие звуки, раздавшиеся из недр электрического пианино. Когда клавиши закончили вибрировать и пыль веков осела на полу, она неестественно быстро бросилась вперед со своего места, вздрогнув так, будто стул ударил ее током. Слегка оглохнув от неожиданного грохота первых аккордов песенки «В ожидании Роберта Э. Ли», Нельсон присел на стул, а она пересекла комнату — даже шлейф её платья дрожал от возмущения — и не глядя на чету Келли, выключила инструмент.

Это был один из тех поступков, которые либо просто не замечают, либо считают невероятным оскорблением. На мгновение Нельсон задумался; затем, припомнив надменное замечание леди Фрэйджел, он вернулся к инструменту по её горячим следам и снова включил его.

Инцидент приобрёл международный характер. Взгляды всего салона теперь были прикованы к борющимся сторонам, ожидая следующих шагов и гадая, чем же всё это закончится. Николь поспешила к Нельсону, чтобы убедить его прекратить играть и замять дело, но было уже слишком поздно. Из-за столика англичан поднялся оскорбленный до глубины души генерал сэр Эвелин Фрэйджел, чтобы встретить врага лицом к лицу и с честью выйти из самой критической ситуации, с которой ему пришлось столкнуться впервые после освобождения Лэдисмита.

— Какая наглость! Это оскорбительно!

— Простите, что вы сказали? — сказал Нельсон.

— Здесь уже пятнадцать лет! — воскликнул сэр Эвелин. — Никогда даже не слышал, чтобы кто-нибудь позволял себе такое!

— Я думал, что пианино стоит здесь для развлечения гостей отеля.

Не удостоив его ответом, сэр Эвелин наклонился, протянул руку к регулятору громкости и повернул его в противоположную сторону — от чего инструмент зазвучал втрое громче, и в комнате воцарился неистовый шум. Сэр Эвелин побагровел от воинственных эмоций, а Нельсон с трудом удержался от хохота.

Через мгновение уверенная рука гостиничного портье исправила ошибку генерала: инструмент захлебнулся и умолк, слегка подрагивая от необычной для него мощности звука. Затем наступила тишина и сэр Эвелин повернулся к портье.

— Меня ещё никогда так не оскорбляли. Моя супруга выключила это, но он, — в первый раз он указал на Нельсона как на человека, а не часть интерьера — он включил это снова!

— Но это помещение предназначено для всех гостей отеля, — возразил Нельсон. — И если здесь стоит инструмент, значит, на нём можно играть!

— Не спорь с ним, — прошептала Николь. — Он гораздо старше тебя.

Но Нельсон сказал:

— Если кто-то и должен принести извинения, то это совершенно точно не я.

Грозный взгляд сэра Эвелина был направлен на портье в ожидании, что тот исполнит, наконец, свои прямые обязанности. Портье подумал о том, что сэр Эвелин останавливался у них вот уже пятнадцать лет подряд, и хозяин вряд ли обрадуется, узнав о потере такого хорошего клиента.

— У нас не принято играть на пианино по вечерам. Гости отдыхают, не мешая друг другу, каждый за своим столиком.

— Американский наглец! — сварливо заявил сэр Эвелин.

— Очень хорошо, — сказал Нельсон. — Мы освободим ваш отель от нашего присутствия завтра же утром.

Столкновение стало причиной того, что как бы в пику сэру Эвелину Фрэйджелу, они в конце концов поехали не в Париж, а в Монте-Карло. Им больше не хотелось быть в одиночестве.

II

С приезда семейства Келли в Монте-Карло прошло немногим более двух лет. Место, где однажды утром проснулась Николь, носило то же имя — но для неё стало совершенно иным.

В отличие от быстро проносившихся в Париже или Биаррице месяцев, здесь время текло медленно — ведь здесь был их дом. Они жили на собственной вилле, знали всех, кто приезжал сюда весной и летом — не считая тех, кто останавливался здесь проездом на несколько дней. Эти последние стали для них не более, чем «туристы».

Больше всего им нравилась Ривьера в разгар лета, когда туда приезжало множество друзей, двери всех домов по ночам бывали открыты настежь и везде звучала музыка. Сегодня утром — перед тем, как горничная опустила занавески, чтобы яркий солнечный свет не проник в комнату — Николь заметила за окном яхту Т. Е. Голдинга, одиноко стоявшую среди покрытой зыбью Монакской бухты, всегда наготове к романтическому вояжу.

Яхта поддалась медленному темпу жизни побережья; всё лето она ходила только в Канны и обратно, несмотря на то, что могла бы ходить даже вокруг света. Келли были приглашены отужинать на её борту сегодня вечером.

Николь великолепно говорила по-французски; у неё было пять новых вечерних платьев и ещё четыре почти новых; у неё был муж; двое мужчин были в неё безумно влюблены, одному из них она даже симпатизировала. Она прекрасно выглядела. В половине одиннадцатого утра у неё была назначена встреча с третьим мужчиной, который только начинал в неё влюбляться, пока что не «безумно». По первому же зову к ней на ланч собиралась целая дюжина очаровательных знакомых. Вот так!

«Я счастлива, — думала она, глядя на ярко освещённые солнцем шторы. — Я молода и красива, моё имя часто мелькает в светской хронике, но на самом деле мне на это наплевать. По-моему, всё это ужасно глупо — просто если ты хочешь встречаться с интересными людьми, тебе приходится встречаться и с теми, кто в моде; и если все думают, что ты сноб — это просто зависть, и они сами знают это, и все остальные тоже знают».

Через два часа в гольф-клубе «Мон-Ажель» она повторила всё это Оскару Дэну, и тот мысленно выругался.

— Всё это вовсе не так, — сказал он вслух. — Вы просто слишком привыкли. Вы называете «интересными людьми» эту толпу алкоголиков? Но они ведь даже не забавные! Они настолько тупы, что могут лишь шляться по Европе туда-сюда, как иголки в мешке с зерном — до тех пор, пока их не выбросит сквозь ткань на берег Средиземного моря.

Рассердившись, Николь быстро назвала ему одно известное имя, но он ответил:

— Третий сорт. Хороший, солидный товар для начинающих.

— Колби. По крайней мере, жена.

— Вторая свежесть.

— Маркиз и маркиза Де-Кальб.

— Если бы только она не была наркоманкой, а у него не было… странностей.

— Ну и где же тогда все интересные люди? — нетерпеливо спросила она.

— Где-нибудь наедине с самими собою. Они не любят толпу и появляются в обществе лишь изредка.

— А что же вы тогда скажете про себя? Ведь вы сами ухватитесь за первое же приглашение от любого из тех, кого я вам только что назвала. Мне не раз рассказывали о ваших диких выходках. Скажу больше — здесь не найдётся человека, который, зная вас на протяжении шести месяцев, отважится принять ваш чек хотя бы на десять долларов. Вы трутень, паразит и вообще…

— Помолчите минуту, — перебил он её. — Я не хочу промахнуться на этот раз… Мне просто больно смотреть на то, как вы обманываете сами себя, — продолжил он. — В то, что вы любите называть «обществом», войти сегодня так же трудно, как в зал любого захудалого казино; и если я и обеспечиваю своё существование путём паразитирования на этом, я всё равно отдаю в двадцать раз больше, чем получаю. Такие, как я, зачастую единственные, кто может называться людьми среди всей этой швали, и мы вынуждены вращаться в этом кругу — у нас нет выхода.

Она рассмеялась — он всё больше и больше ей нравился. Ей хотелось знать, как сильно рассердится Нельсон, когда узнает, что Оскар ушел от них, захватив с собой его ножницы и утреннюю газету.

«Всё равно, — думала она по дороге домой, — скоро мы заживём по-другому, станем солидными и заведём ребёнка. Как только кончится лето».

Остановившись у цветочного магазина, она увидела, как из его дверей выходит молодая женщина с большим букетом цветов. Женщина посмотрела на неё сквозь огромный букет, и Николь заметила, что она очень красива — а затем подумала, что где-то её уже видела. Один или два раза — не больше; имя совершенно вылетело у неё из головы, поэтому она даже не кивнула ей и забыла о встрече до вечера.

За ланчем собралось двенадцать человек: друзья Голдинга, Лиддел и Кардин Майлсы, мистер Дэн — она насчитала за столом представителей семи национальностей. Среди прочих пришла и изысканная молодая француженка, мадам Деланю, к которой с лёгкой руки Николь прилепилось прозвище «Девушка Нельсона». Ноэль Деланю была её близкой подругой; когда они вчетвером играли в гольф, или куда-нибудь отправлялись, она всегда получала статус напарницы Нельсона; но сегодня, когда Николь представила её кому-то как «девушку Нельсона», шутливое прозвище неожиданно показалось ей отвратительным.

За столом Николь громко объявила:

— Мы с Нельсоном начинаем новую жизнь!

И все поддержали — они тоже, мол, давно подумывают об этом.

— Для англичан это в порядке вещей, — сказал кто-то из гостей, — потому что их жизнь проходит в какой-то пляске со смертью — ну, знаете, пир во время чумы, праздник в осаждённой крепости и всё такое. Это заметно, когда они танцуют — на их лицах всегда написано какое-то напряжение. Они знают об этом, и им это нравится, они никогда не задумываются о том, что ждёт их завтра. Но вы — американцы, и вы только зря теряете время. Если вам вдруг захотелось надеть пресловутую зелёную шляпу или цилиндр, это значит только одно — вы слишком много выпили.

— Мы хотим покончить со всем этим, — вслух заявила Николь, но внутри засомневалась: «а всё-таки мне будет не хватать этого моря, этой очаровательной беззаботности». Что будет потом? Привыкнут ли они к спокойной, размеренной, лишенной напряжения жизни? Каким-то образом ответ зависел от Нельсона. Его недовольство тем, что он никуда не двигался в плане карьеры, росло и должно было, наконец, вылиться в новую жизнь или, вернее, в новую надежду на жизненную гармонию для них обоих. Этот ответ целиком и полностью зависел от него, от мужчины.

— Ну, ребята, пока!

— Мы отлично провели время!

— Не забудьте покончить со всем этим!

— До встречи вечером!

Гости шли по дорожке к своим автомобилям. Только Оскар, немного раскрасневшийся от ликёров, остался на веранде с Николь, рассказывая ей снова и снова о том, как пригласил к себе девушку «посмотреть его коллекцию марок». Устав от людей, желая поскорее остаться в одиночестве, Николь ещё немного послушала, затем взяла с обеденного стола стеклянную вазу с цветами и через стеклянную дверь веранды ушла в темную комнату — а его голос последовал за ней, так как он всё еще продолжал рассказ, стоя на веранде. Пройдя комнату и выйдя в салон, она всё еще слышала бормотание с веранды — и в этот момент из соседней комнате послышался ещё один голос, полностью заглушивший голос Оскара.

— Поцелуй меня еще раз, — услышала она. Николь остановилась и замерла в тишине, которую теперь нарушал только голос с веранды.

— Будь осторожней, — Николь узнала слабый французский акцент Ноэль Деланю.

— Я устал быть осторожным. Кроме того, они всё равно на веранде.

— Нет, лучше встретимся как всегда.

— Милая, милая моя…

Оскар Дэн на веранде устал и замолк. Стряхнув с себя оцепенение, Николь сделала шаг — вперёд или назад, она не знала. Она услышала, как люди в соседней комнате торопливо разошлись, услышав стук её каблуков.

Затем она вошла в комнату. Нельсон закуривал; Ноэль стояла к ней спиной и, по-видимому, искала на стуле шляпку или кошелёк. Со ужасом, а не с яростью, Николь бросила — нет, швырнула в нее стеклянную вазу, которую всё еще держала в руках. Она вовсе не хотела попасть в Ноэль — уж если кто-либо и заслуживал такого обращения, то это был, безо всяких сомнений, Нельсон — но волна её чувств перехлестнула границы человеческого разума и Николь не отдавала себе отчёта в своих действиях. Ноэль Деланю, полуобернувшись, получила сильный удар в голову.

— Боже мой! — воскликнул Нельсон. Ноэль медленно осела на стоявший рядом стул и подняла руки, как бы защищаясь от новых ударов. Ваза упала, не разбившись, и покатилась по толстому ковру, разбрасывая по полу находившиеся в ней цветы.

— Что ты наделала!

Нельсон был уже рядом с Ноэль, пытаясь развести ее крепко прижатые к голове руки и посмотреть, как сильно она ранена.

— Cest liquide, — прошептала Ноэль. — Est-ce que cest le sang?

Он силой отвел её руку и тихо сказал: «Слава Богу, это всего лишь вода», а затем крикнул показавшемуся в дверях Оскару:

— Скорее принесите коньяк!, — и Николь:

— Ты что, сошла с ума?

Николь тяжело дышала и ничего не говорила. Когда принесли коньяк, наступила полная тишина, какая бывает в операционной перед сложной операцией, и Нельсон влил стакан коньяка в рот Ноэль. Николь знаками показала Оскару, что тоже хочет выпить — и, как бы боясь нарушить тишину, выпили все. Затем Нельсон и Ноэль заговорили одновременно.

— Найди мою шляпку…

— Я ничего глупее…

— … и я тотчас же уйду.

— … в жизни не видел.

Все посмотрели на Николь, которая произнесла:

— Пусть её машина будет подана прямо к двери.

Оскар быстро удалился из комнаты.

— Ты уверена, что не хочешь вызвать врача? — обеспокоенно спросил Нельсон.

— Я хочу уехать.

Через минуту, когда машина отъехала от крыльца, Нельсон вошёл в дом и налил себе ещё один стакан коньяка. По его лицу прошла волна убывающего напряжения. Николь заметила это, и ещё она заметила его сильное желание выжать из этого инцидента все возможные преимущества.

— Просто объясни, зачем ты это сделала, — резко сказал он. — Нет, не уходи, Оскар.

Он понял, что теперь эта история не останется только между ними.

— Какая причина…

— Замолчи! — грубо оборвала его Николь.

— Если я поцеловал Ноэль, то в этом нет ничего такого ужасного. Этот поцелуй не имел для нас обоих никакого значения.

Она презрительно улыбнулась.

— Я слышала, что ты ей говорил.

— Ты с ума сошла!

Он сказал это так, будто она и впрямь была сумасшедшей — и дикая ярость поднялась в ней волной.

— Ты лжец! Всё это время ты притворялся таким исключительно честным, а я тебе верила — и всё это время ты, за моей спиной, крутил роман с этой маленькой…

Она употребила сильное слово, его звучание окончательно вывело её из себя, и она бросилась на него. Чтобы защититься от неожиданной атаки, он быстро взмахнул рукой, и костяшки его ладони больно ударили её в глаз. Так же, как и Ноэль десять минут тому назад, она закрыла лицо руками и, всхлипывая, осела на пол.

— Не слишком ли далеко всё зашло? — крикнул Оскар.

— Да, — признал Нельсон. — Пожалуй, слишком.

— Иди на веранду и остынь!

Он уложил Николь на кушетку и сел рядом с ней, держа её за руку.

— Соберись, соберись, детка, — повторял он всё снова и снова. — Ты что, Джек Дэмпси? Нельзя же просто так избивать француженок — они могут подать на тебя в суд!

— Он сказал ей, что любит её, — истерически всхлипывала она. — Она сказала, что они встретятся на том же месте… Сейчас он пошёл туда?

— Он на крыльце, ходит туда и сюда, не может успокоиться, потому что ударил тебя случайно и жалеет, что вообще увидел Ноэль Деланю.

— Да?

— Тебе могло просто послышаться, и в конце концов, ты ничего не знаешь наверняка!

Через двадцать минут Нельсон неожиданно вошёл в комнату и опустился на колени перед своей женой. Оскар Дэн, еще раз убедившись в состоятельности своей теории о том, что он отдаёт много больше, чем получает, осторожно — и не скрывая радости — удалился.

Через час Николь и Нельсон, взявшись за руки, вышли из ворот своей виллы и медленно направились в сторону кафе «Париж». Вместо того, чтобы поехать на машине, они пошли пешком, как бы попытавшись вернуться к той простоте, которой им когда-то было достаточно, как бы пытаясь развязать нечто, бывшее когда-то простым и ясным, а ныне — безнадёжно запутанным. Николь слушала все его объяснения не потому, что поверила в них, а потому, что страстно хотела ему поверить.

В кафе «Париж» в этот час было очень приятно: лучи заката просачивались сквозь жёлтые тенты и красные зонты, как сквозь цветное стекло. Оглянувшись вокруг, Николь увидела ту самую молодую женщину, которую встретила этим утром. Сейчас рядом с ней был мужчина, и Николь вспомнила, где она видела их раньше — это была та самая чета, вместе с которой они путешествовали по Алжиру три года тому назад.

— А они изменились, — последовал комментарий. — Думаю, что и мы тоже, но не так сильно. Кажется, будто они что-то потеряли… Саморазрушение всегда заметнее в светлых глазах, а не в тёмных. Девушка «tout ce qu’il y a de chic», как тут говорят — но её взгляд стал каким-то тяжелым.

— Она мне нравится.

— Хочешь, я подойду и спрошу у них, это они или не они?

— Нет! Мы будем выглядеть, как одинокие туристы. У них есть свои собственные друзья.

И правда, в этот момент какие-то люди подсели к ним за столик.

— Нельсон, а какие у нас планы на вечер? — чуть позже спросила Николь. — Как ты думаешь, мы сможем появиться у Голдингов после того, что случилось?

— Не только сможем, но и появимся. Если история уже обсуждается и мы не появимся в обществе, то у них появится весьма сочная тема для разговоров. Эй, что там такое…

В другом углу кафе разыгралась безобразная жестокая сцена. Женщина вскрикнула, а люди, сидевшие за столиком, тут же вскочили на ноги и все, как один, отшатнулись. Затем и остальные повскакивали из-за столов, чтобы устремиться к месту происшествия; на мгновение в толпе мелькнуло лицо девушки, о которой они только что говорили — она была бледна, а на лице была написана ярость. В панике Николь ухватилась за рукав Нельсона.

— Пойдём отсюда, с меня на сегодня хватит. Скорее поехали домой — неужели сегодня все сошли с ума?

По дороге домой Нельсон взглянул на Николь и сразу же понял, что несмотря на всё желание, они не смогут поужинать с Голдингом. Потому что уже было ясно, что к одиннадцати вечера на лице у Николь будет такой синяк, что его не смогут скрыть никакие косметические ухищрения. Он вздрогнул и решил ничего не говорить ей, пока они не придут домой.

III

Катехизис мудро советует нам избегать ситуаций, в которых мы можем согрешить. И когда спустя два месяца супруги Келли прибыли в Париж, то составили подробный список мест, в которые им не следовало заглядывать, и людей, с которыми им не следовало встречаться. В списке мест значилось несколько широко известных баров, практически все ночные клубы — за исключением одного-двух, имевших исключительно приличную репутацию — а также все без исключения кабаре и абсолютно все летние кафе, в которых ликующее и необузданное спиртное изготавливалось прямо на месте — это был главный аттракцион сезона.

Люди, с которыми им не хотелось встречаться, составляли практически три четверти от общего числа тех, с кем они познакомились за последние два года. Всё это было вызвано не снобизмом, а всего лишь чувством самосохранения — и вовсе не без страха в сердце они навсегда запрещали себе вступать в контакты со всем остальным человечеством.

Но люди неисправимо любопытны — им интересно лишь то, что недоступно. Николь и Нельсон обнаружили, что в Париже были люди, интересовавшиеся только людьми, добровольно отделившимися от общества. Те люди, с которыми они общались раньше, в основном были американцами; теперь они общались больше с европейцами и лишь немногими американцами. Сейчас они вращались в «обществе», и то тут, то там оно пересекалось со «светом» — людьми, занимавшими высокие должности, имевшими большие состояния, редко талантливыми, но всегда обладавшими властью. Не стараясь сблизиться с «шишками», они нашли себе новых друзей в более привычном вкусе. Кроме того, Нельсон снова взялся за кисть; у них была собственная студия, они посещали студии Бранкузи, Леже и Дюшама. Им казалось, что теперь, наконец, они стали неотъемлемой частью чего-то. Получая приглашение на очередной пышный раут, они с презрением вспоминали о том, как провели первые два года в Европе, и называли своих прежних знакомых не иначе, как «те люди» или «люди, которые только даром тратят ваше время».

Итак, несмотря на то, что они в точности соблюдали все свои правила, они часто сами принимали гостей и принимали приглашения от других. Они были молоды, красивы и умны; они всегда знали, что в моде, а что уже считалось «вчерашним днём». Кроме того, они были щедрыми и им нравилось принимать гостей — конечно, в разумных пределах.

В любом обществе по традиции принято выпивать. Это никак не отражалось на Николь, в которой жил страх потерять свою «холёность», отпечаток цветущей молодости, привлекавший к ней обожателей. Но Нельсон, сам того не желая, стал проявлять известную склонность к выпивке не только в вульгарном обществе, но и на этих маленьких обедах. Он не был пьяницей — он не пытался совершать подвиги или драться — но без алкогольной стимуляции общение с людьми его не занимало. После года пребывания в Париже Николь решила заставить его стать серьёзным и ответственным, потому что пришло время заводить ребёнка.

Как раз тогда они познакомились с графом Чики Саролаи. Он был привлекательным реликтом австрийской аристократии, бедным, как церковная мышь, но обладавшим солидными связями во французском обществе. Его сестра была замужем за маркизом Клу-де-Гиронделли, который был не только родовитым аристократом, но и весьма удачливым парижским банкиром. Граф Чики ошивался то тут, то там, откровенно живя за чужой счёт, подобно Оскару Дэну — только в совсем иной сфере общества.

Его слабостью были американцы; он цеплялся за их словечки с таким пылом, как будто надеялся, что рано или поздно они выдадут ему некую таинственную формулу и он научится делать деньги. Они познакомились случайно, но со временем его интерес к семейству Келли возрос. Всё то время, пока Николь ждала ребёнка, он неотлучно находился в доме, не уставая расспрашивать обо всём, касающемся американской преступности, американского сленга, американских финансистов и американских манер. Он заходил позавтракать или пообедать каждый раз, когда ему некуда было идти, и с молчаливой признательностью убедил свою сестру в необходимости телефонного звонка Николь, которая была польщена вниманием столь высокопоставленной особы.

Они договорились, что когда Николь уедет в больницу, он останется в квартире, чтобы составить компанию Нельсону — договорённость, которую Николь не одобрила, так как оба они были неравнодушны к выпивке. Но в день, когда всё это было решено, он принёс прекрасную новость о том, что его кузен устраивает одну из своих знаменитых вечеринок на Сене, что супруги Келли туда приглашены и — самое приятное! — вечеринка состоится не завтра, а через три недели после того, как Николь должна была родить ребёнка. Поэтому, как только Николь уехала в больницу, граф Чики въехал в дом.

Родился мальчик. На некоторое время Николь забыла обо всех остальных людях, они её больше не интересовали. Она и сама удивилась тому факту, что у неё проявился подобный снобизм — всё казалось ей скучным и пошлым по сравнению с новым индивидуумом, которого восемь раз на дню подносили к её груди.

Через две недели она с ребёнком вернулась на квартиру, но Чики и его паж всё равно остались. Как бы само собой разумелось — здесь скрывалась некая тонкость европейского воспитания, решили Келли — что он живёт на их иждивении вплоть до праздника. В квартире было слишком много народу и Николь хотела, чтобы он съехал — однако ей не захотелось рисковать лестным приглашением. «Если уж бываешь в обществе, то это должно быть лучшее общество, — подумала она».

До вечеринки оставался один день. Она лежала в шезлонге, а Чики рассказывал о планах на завтрашний вечер — видно было, что он занимал не последнюю роль в их составлении.

— Каждый гость должен будет первым делом выпить два коктейля в американском стиле, в качестве пропуска на борт судна.

— Но я думала, что самые модные французы — Фабург, Сен-Жермен и прочие — не пьют коктейлей?

— Моя семья старается идти в ногу со временем. Мы переняли некоторые американские традиции!

— Кто будет на вечеринке?

— О, весь Париж!

Перед ее глазами поплыли образы из светской хроники. На следующий день она не смогла устоять перед искушением упомянуть о приближающемся событии в разговоре с доктором. Но его реакция показалась ей даже оскорбительной — во взгляде врача читалось недоверие и изумление.

— Простите, правильно ли я вас понял? — переспросил он. — Правильно ли я понял, что сегодня вечером вы собираетесь на бал?

— Ну да, — недоумённо ответила она. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Моя дорогая, вы должны как можно меньше двигаться по крайней мере, ещё две недели. Вам придётся избегать любых нагрузок — в частности, я не рекомендую вам танцевать.

— Но это смешно! — воскликнула она. — Прошло уже три недели! Эстер Шерман поехала в Америку через…

— Для нас это не имеет значения, — перебил он. — Каждый случай — особый. В вашем случае возникли некоторые обстоятельства, из-за которых вы должны следовать моим предписаниям.

— Но ведь я собиралась пробыть там всего два часа, потому что, само собой разумеется, я должна быть дома с Санни…

— Вы не должны выходить из дома даже на две минуты!

Он говорил совершенно серьёзно, и она поняла, что он был прав — но, тем не менее, она не стала рассказывать Нельсону о разговоре. Вместо этого она сказала, что очень устала и поэтому, возможно, никуда не пойдёт, и провела беспокойную ночь, взвешивая своё разочарование и свой страх. Проснувшись утром, чтобы покормить Санни, она подумала: «Мне всего-то надо сделать десяток шагов от лимузина к креслу и посидеть там полчасика…»

В последнюю минуту она взглянула на светло-зелёное вечернее платье от Коллет, висевшее на спинке стула в ее спальне — и не смогла устоять. Она поехала.

Николь поняла, что совершила ошибку, увидев суету и суматоху уже при входе на сходнях, где гостям предлагались «входные» коктейли, выпиваемые со всем подобающим случаю весельем. На судне вообще не было предусмотрено «сидячих» мест и, после того, как они поприветствовали хозяев, Нельсон с трудом отыскал для нее стул на палубе. Она села, и её легкая слабость сейчас же прошла.

Она была рада, что всё-таки решила пойти. Судно было увешано хрупкими фонариками, свет которых смешивался с пастельной темнотой под многочисленными мостами и светом отражавшихся в темной Сене звёзд — всё напоминало сон ребёнка из «Тысячи и одной ночи». Толпы зевак собирались по обоим берегам, голодными взорами провожая удаляющееся судно. Целые армии бутылок шампанского быстро маневрировали стройными взводами туда и сюда, в то время как музыка, вместо того, чтобы быть навязчиво-громкой, наплывала на гостей с верхней палубы подобно оплывающему воску. Неожиданно она заметила, что они были не единственными американцами среди гостей — на палубе находились мистер и миссис Майлсы, которых они не видели уже несколько лет.

Были там и другие их старые знакомые. Она почувствовала лёгкое разочарование. А что, если эта вечеринка была не самой шикарной вечеринкой маркиза? Она припомнила, что ей было обещано. Она спросила Чики, находившегося рядом с ней, какие знаменитости пришли сюда, но после того, как она указала на нескольких человек, о которых подумала, что это весьма известные люди, она получила весьма уклончивый ответ, что эти уже уехали, те прибудут попозже, а остальные не смогут прийти. Ей показалось, что на другом конце салона она узнала ту самую девушку, устроившую сцену в кафе «Париж», в Монте-Карло, но она не была уверена, потому что судно совершило слабое, практически незаметное движение, и она почувствовала, как её снова одолевает слабость. Она послала за Нельсоном, чтобы тот отвёз её домой.

— Конечно, поезжай прямо сейчас. Не жди меня, ложись спать — я тоже сразу лягу, как только приду.

Он передал её с рук на руки сиделке, которая помогла ей подняться на второй этаж и быстро её раздела.

— Я нечеловечески устала, — сказала Николь. — Не могли бы вы убрать моё ожерелье?

— Куда?

— В шкатулку с драгоценностями на трюмо.

— Но там нет никакой шкатулки, — через минуту сказала сиделка.

— Ну, значит, она в ящике.

Трюмо было полностью обшарено, но все усилия были тщетны.

— Не может быть, чтобы её здесь не было, — Николь попыталась подняться, но у неё не хватило сил, и она снова легла на кровать. — Пожалуйста, посмотрите получше. Ведь там все наши драгоценности — и мамины, и мои.

— Простите, миссис Келли. Но в этой комнате нет ничего, хоть отдалённо напоминающего то, что вы ищете.

— Разбудите горничную.

Горничная ничего не знала; затем, после настойчивых расспросов, она кое-что вспомнила. Паж графа Саролаи ушел из дома вместе со своим чемоданом через полчаса после ухода мадам.

Её скрутило от резкой и неожиданной боли — спешно вызвали доктора, но не смог ничем помочь. Ей показалось, что прошли часы до того момента, как домой приехал смертельно-бледный, с диким взором, Нельсон и прошёл прямо в спальню.

— Как ты думаешь… — начал он. Затем заметил, что в комнате находится доктор. — А тут что случилось?

— О, Нельсон, мне так плохо, и мои драгоценности пропали, и паж Чики тоже пропал. Я позвонила в полицию… Может, Чики знает, куда он скрылся

— Чики больше никогда не переступит порог этого дома, — медленно проговорил Нельсон. — Как ты думаешь, чья это была вечеринка? Вряд ли догадаешься! — он дико захохотал. — Это была наша вечеринка — наша, понимаешь ты, наша! Мы пригласили всех этих людей — мы не знали об этом, но тем не менее, мы угощали всех!

— Maintenant, monsieur, il ne faut pas exciter madame… — начал было доктор.

— Мне показалось странным, что маркиз уехал так рано, но я до самого конца ничего не подозревал. Он был всего лишь гостем — его пригласил Чики. Когда все разъехались, все официанты и музыканты стали подходить ко мне и спрашивать, когда они могут прислать мне счета. А этот проклятый Чики имел наглость заявить, что он думал, будто я обо всём давно уже знал. Он сказал, что обещал мне только устроить такую же, как и у его кузена, вечеринку и пригласить туда свою сестру и маркиза. Он сказал, что, возможно, я был пьян в момент того разговора, или же что я плохо понимаю по-французски — как будто мы хоть раз разговаривали с ним не по-английски!

— Не плати! — сказала она. — Даже не думай об этом!

— Я сказал им тоже самое, но они заявили, что подадут на меня в суд — все эти люди с судна и прочие. Они хотят получить двенадцать тысяч долларов.

Неожиданно ей стало легче.

— Ах, уйди! — крикнула она. — Мне всё равно! У меня украли все драгоценности, и мне плохо, плохо!

IV

Я рассказываю вам о путешествии, и поэтому географическим элементом повествования не стоит пренебрегать. Герои уже посетили Северную Африку, Италию, Ривьеру, Париж и места, лежащие между ними, и не удивительно, что в конце концов Келли направились в Швейцарию. Швейцария — страна, в которой мало что начинается, но зато многое заканчивается.

Хотя до этого момента при избрании следующей точки маршрута присутствовал элемент свободного выбора, в Швейцарию Келли отправились потому, что это было необходимо. К моменту, когда в один весенний день они прибыли к озеру, являющемуся центром Европы, они были женаты чуть больше четырех лет. Дышащее спокойствием место, идиллические пейзажи, горы на заднем плане, голубая, как на открытке, вода, — вода, собравшая под поверхностным слоем все те беды и несчастья, которые тащили к озеру люди со всех уголков Европы. Болезни, усталость — всё, всё в воду. На берегах, кроме того, располагались школы, и молодежь плескалась в воде и загорала на солнечных пляжах; там же находилась и темница Боннивара, и родной город Кальвина, а духи Байрона и Шелли по ночам до сих пор витали где-то неподалёку от сумрачных берегов. Но Женевское озеро, к которому прибыли Николь и Нельсон, было самым безотрадным — это был край лечебниц и санаториев.

Мало того, что фортуна повернулась к ним спиной — по глубокомысленной прихоти судьбы в тот же час их подвело и здоровье. Николь лежала на балконе отеля, медленно возвращаясь к жизни после двух удачных операций, а Нельсон боролся с желтухой в больнице, находящейся в двух милях от отеля. Благодаря оставшимся у него к двадцати девяти годам силам он вышел из кризиса, но теперь впереди его ждали месяцы тихого существования выздоравливающего. Часто они задумывались о том, почему из всех тех, кто в поисках удовольствий кочевал по Европе, несчастье выбрало именно их?

— В нашей жизни было слишком много людей, — сказал Нельсон. — Мы никогда не умели защищаться от людей. Мы были так счастливы в тот первый год, когда не видели никого, кроме друг друга.

Николь согласилась.

— Если бы только мы могли оказаться в одиночестве — совсем одни — тогда бы мы жили только для себя. Мы попробуем, правда, Нельсон?

Но были и другие дни, когда им отчаянно не хватало общества, и они скрывали это желание друг от друга. Дни, когда они смотрели в глаза наполнявшим отель толстым, истощённым, искалеченным и покореженным судьбой людям всех национальностей, ища хоть одно интересное лицо. Для них началась новая жизнь, заключавшаяся в ежедневных визитах лечивших их врачей, в прибытии почты и газет из Парижа, в коротких прогулках к деревеньке на холме. Иногда они на фуникулёре поднимались к границе санаторной территории, где на берегу озера располагался «Kursaal», пляж с зелёной травкой, теннисные корты и остановка экскурсионных автобусов. Они читали книжки издательства «Тачниц», издания Эдгара Уоллеса в жёлтых обложках; каждый день в один и тот же час они наблюдали за купанием ребёнка; три раза в неделю усталый и медленный оркестр играл в фойе после обеда, и больше ничего не происходило.

Иногда они слышали гулкий шум, доносившийся с покрытого виноградниками противоположного берега озера, и это значило, что из пушек разгоняли тучи, чтобы надвигающаяся гроза не побила виноград. Дождь начинался быстро — сначала с небес падали первые капли, а затем почти мгновенно начинался ливень и потоки воды с окрестных холмов громко струились по дорогам, смывая с них пыль и таща за собой камешки. Дождь приходил с тёмного, пугающего неба, затем следовали дикие, яростные молнии и гром, который, казалось, разрывал мир на части — а затем рваные, бессильные тучи уносились ветром дальше и исчезали где-то за отелем. В пелене дождя полностью исчезали и горы, и озеро; в темноте, среди шума и хаоса, отель сиротливо припадал к земле.

Во время одной из таких гроз, когда простое открытие двери на улицу впускало в холл настоящий торнадо из дождя и ветра, Келли впервые за несколько месяцев увидели в отеле знакомые лица. Они сидели внизу вместе с другими жертвами сгоревших нервов, поэтому им стало известно о прибытии двух новых пациентов — мужчины и женщины, в которых они узнали ту самую пару, впервые увиденную ими в Алжире, чьи пути с тех пор уже несколько раз пересекались с их собственными. Одна и та же мысль одновременно возникла и у Николь, и у Нельсона. Казалось, судьба распорядилась так, что именно здесь, в этом Богом забытом месте, они наконец-то должны были познакомиться. Они испытующе посмотрели на новичков — и заметили, что все остальные пациенты смотрели на них точно также. Но что-то вдруг удержало Келли от немедленного знакомства. Кто, как не они, только что жаловались друг другу на то, что в их жизни было слишком много людей?

Позже, когда гроза стихла и превратилась в моросящий дождик, Николь неожиданно обнаружила, что сидит на веранде, совсем рядом с девушкой. Закрывшись книгой и притворяясь, что читает, она в то же время тщательно рассмотрела лицо девушки. Оно сразу же показалось ей интересным: лицом было приятным, но крайне неспокойным, взгляд быстро скользил по людям, как бы прикидывая, представляют ли они собой хоть какую-нибудь ценность. «Ужасная эгоистка, — подумала Николь с невольным омерзением». И, наконец, щёки девушки были бледны, а под глазами находились нездорово-темные мешки; всё это, вкупе с заметной дряблостью рук и ног, создавало неприятное впечатление глубокого нездоровья. Её одежда была не из дешёвых, но носила она её как-то неряшливо, как бы подчёркивая, что то, что думают о ней окружающие, не имеет для неё никакого значения.

В общем, Николь решила, что она ей не нравится; она была рада, что не заговорила с ней. Но её удивило, что она не замечала всего этого раньше.

За обедом она поделилась впечатлениями с Нельсоном, и тот с ней согласился.

— В баре я случайно наткнулся на её мужа и заметил, что он тоже не пьёт ничего, кроме минеральной воды — и я решил заговорить с ним. Но рассмотрев его лицо в зеркале, я решил, что не стоит. Он выглядит настолько слабым и самовлюблённым, что это просто отталкивающе — это человек из тех, которым надо выпить полдюжины коктейлей для того, чтобы продрать глаза и освободить язык.

Дождь прекратился сразу же после обеда, и снаружи воцарилась прекрасная ночь. Им очень захотелось на воздух, и они спустились в тёмный сад. Они шли по аллее и заметили, как объекты их недавней дискуссии, увидев их, быстро удалились с аллеи на одну из боковых тропинок.

— Не думаю, что им так уж хочется с нами познакомиться — как, впрочем, и нам с ними, — рассмеялась Николь.

Они бродили среди кустов диких роз и невидимых в темноте мокрых, сладко пахнущих, цветов. Там внизу, у озера, находилось ожерелье огней Монтрё и Виве, а чуть подальше, в туманной дымке, светилась Лозанна. Неясное мерцание на противоположном берегу было Эвианом, а за ним уже была Франция. Откуда-то снизу — наверное, из «Kursaal» — доносились звуки громкой танцевальной музыки; они узнали её, хотя теперь новинки к ним попадали лишь через несколько месяцев после их появления, и это было единственное доносившееся до них эхо происходящего за океаном.

Над горами, над арьергардом тёмных грозовых туч, поднялась луна, и озеро засверкало; музыка и далёкие огни были как надежда, как волшебная дистанция, с которой дети видят мир. В своих сердцах и Нельсон, и Николь оглянулись назад, в то время, когда вся жизнь казалась им надеждой. Её рука тихо соединилась с его рукой и притянула его поближе.

— Мы снова станем такими же, — прошептала она. — Мы попробуем, правда?

Она смолкла, заметив, как две тёмные тени остановились неподалёку от них и тоже стали молча смотреть на лежавшее внизу озеро.

Нельсон обнял Николь и прижал её к себе.

— Всё вышло так потому, что мы не понимали, что делаем, — сказала она. — Мы сами уничтожали мир, любовь и здоровье, одно за другим. Если бы мы это понимали, если бы нашёлся хоть один человек, который сказал бы нам об этом — я верю, мы бы его услышали. Я бы старалась изо всех сил.

Последние тучи уносились вдаль, за Бернские Альпы. И неожиданно запад окрасился последними бледными лучами заходящего солнца. Нельсон и Николь обернулись, и одновременно с ними, как раз в то мгновение, когда ночь стала светлой, как день, обернулась и та, другая, пара. Затем наступила темнота, раздался последний гулкий взрыв грома, а из уст чем-то испуганной Николь раздался резкий крик. Она бросилась к Нельсону — и даже в темноте она видела, что его лицо было таким же бледным и напряжённым, как и её.

— Ты видел? — крикнула она. — Ты их видел?

— Да!

— Они — это мы! Они — это мы!! Ты видел?!

Дрожа, они уцепились друг за друга. Тёмная масса гор поглотила тучи; оглянувшись вокруг, Николь и Нельсон под мирным светом луны увидели, что рядом с ними никого нет.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2003, 2009.


Оригинал: One Trip Abroad, by F. Scott Fitzgerald.


Используются технологии uCoz