Ф.Скотт Фицджеральд
Друг невесты


I

«Я хочу, чтобы ты узнал обо всем первым», — так начиналась короткая шаблонная записка. Для Майкла она стала двойным ударом, потому что записка извещала о помолвке и неминуемо следующей за ней свадьбе, которая, кроме всего прочего, должна была состояться не в Нью-Йорке — что было бы благопристойно, а, главное, далеко! — но прямо здесь, в Париже, как говорится, у Майкла «под носом», не в обиду «Протестантской епископальной церкви Святой Троицы» на авеню Георга V будь сказано. Свадьба была назначена через две недели, в начале июня.

Сначала Майкл испугался и почувствовал пустоту в животе. Когда утром он выходил из отеля, влюбленная в его прекрасный, хорошо очерченный профиль и его непринужденные манеры femme de chambre почувствовала некую несвойственную ему рассеянность, которая, казалось, облаком нависала над ним. Как в тумане, он пошел в банк, в котором служил; купил детектив в магазине Смита на Рю-де-Риволь и недолго, но с интересом, понаблюдал за тем, как исчезала панорама поля какой-то битвы в окне туристической компании; вступил в перепалку с греком-коммивояжером, который пытался всучить ему несколько «вполне невинных» почтовых открыток, которые при ближайшем рассмотрении, естественно, оказались порнографическими.

Но какой-то неясный страх всё-таки продолжал его мучить. Через некоторое время он осознал, что это был страх навсегда остаться несчастным. Он познакомился с Каролиной Дэнди, когда ей только исполнилось семнадцать. Он владел ее юным сердцем на протяжении всего ее «дебютного сезона» в нью-йоркском обществе, а затем потерял ее — медленно, трагично, неизбежно, потому что у него не было денег и он не умел их зарабатывать; потому что даже при самых благоприятных обстоятельствах он не смог «найти себя»; потому что, любя его до сих пор, Каролина потеряла веру в него и стала смотреть на него как на нечто трогательное, пустое и жалкое, находящееся вне сияющего течения жизни, к которому она сама неизбежно тянулась.

Его единственной опорой в жизни была её любовь, и он протягивал к ней свои слабые руки; опора была разрушена, но он продолжал цепляться за обломки и был унесен в море и прибит волнами к берегам Франции, всё ещё сжимая обломки в руках. Он нес их с собой по жизни в виде фотографий, пачки старых писем и любви к слащаво-сентиментальной песенке, называвшейся «Среди моих сувениров». Он не заводил никаких отношений с другими девушками, как будто Каролина могла как-нибудь узнать об этом и отплатить ему взаимной преданностью. Записка извещала его, что он потерял ее навсегда.

Утро выдалось прекрасным. Хозяева магазинов с Рю-Кастильон прогуливались по тротуарам и глазели вверх, поджидая, пока «Граф Цеппелин» во всем блеске своей славы, как символ побега от Земли и разрушения — побега, если это необходимо, путем разрушения — появится в парижском небе. Он слышал, как одна дама сказала по-французски, что ее вовсе не удивит, если окажется, что все эти полеты были затеяны с одной-единственной целью — разбомбить Париж. Затем он услышал другой — хриплый, смеющийся — голос, и у него похолодело в животе. Как-то неестественно дергаясь, он стоял лицом к лицу с Каролиной Дэнди и ее женихом.

— Как кстати, Майкл! Как кстати, мы как раз обсуждали, где ты можешь быть. Я узнавала в «Гэрэнти Траст», и в «Морган и Ко», и даже послала письмо в «Нэйшнл Сити».

Почему они не пошли в другую сторону? Почему они не пошли в прямо противоположную сторону, вниз по Рю-Кастильон, мимо Рю-де-Ривали, через сады Тюильри — быстро, как ветер, пока бы их фигуры не поблекли и не растворились бы в солнечном свете там, за рекой?

— Это Гамильтон Резерфорд, мой жених.

— Мы уже встречались.

— В Пэт, не правда ли?

— И еще прошлой весной в баре отеля «Риц».

— Майкл, где же ты прятался?

— Здесь…

Яркие картины его предыдущих встреч с Гамильтоном Резерфордом — быстрая последовательность образов и фактов. Он припомнил, что слышал о том, как Резерфорд купил место на бирже в 1920 году за 125 тысяч, взятых взаймы, и прямо перед биржевым крахом 1929 года продал его за полмиллиона. Он был не так красив, как Майкл, но выглядел привлекательным, уверенным в себе и вполне подходил Каролине по росту; танцуя, Майкл всегда казался рядом с Каролиной малышом.

Тем временем Резерфорд говорил:

— Нет, я бы очень хотел, чтобы вы пришли на мальчишник. Я снял бар в отеле «Риц» на всю ночь. Кроме того, после венчания мы устраиваем прием и завтрак в отеле «Георг V».

— А еще, Майкл, Джордж Пакман послезавтра устраивает вечеринку в Ше-Виктор, и я хочу, чтобы ты, не стесняясь, зашёл. А в пятницу приходи на чай к Джебби Вэст: она бы и сама пригласила тебя, если бы только знала, что ты в Париже. Скажи, в каком отеле ты остановился, чтобы мы могли послать тебе приглашение? Видишь ли, мы решили устроить свадьбу в Париже только потому, что мама больна и находится здесь в пансионе, и вся семья находится здесь же, в Париже. Кроме того, мать Гамильтона тоже здесь…

Эта семья; они все, за исключением её матери, ненавидели его; они никогда не одобряли его ухаживаний. Какой маленькой пешкой был он в этой игре кланов и денег! Он вспотел от унижения — ведь, несмотря на все его беды, он, однако, стоил стольких приглашений и забот! — но не более того. Он неистово забормотал о том, что ему «уже пора».

Затем случилось это — Каролина видела его насквозь, и он знал, что она видела… Она видела, как глубока была его рана, и что-то внутри неё задрожало, и это пробежало легкой тенью по её губам и мелькнуло в её глазах. Его страдание глубоко тронуло ее. Все незабываемые мечты первой любви снова подняли шторм у неё внутри; их сердца на мгновение стали одним целым, соединившись через два фута парижского солнечного света, разделявшего их в пространстве. Она уцепилась за руку своего жениха, чтобы просто почувствовать, что он рядом и обрести защиту от нахлынувших на нее воспоминаний.

Они разошлись. Сначала Майкл чуть ли не бежал, но через минуту остановился, притворившись, что рассматривает витрину — на самом деле он смотрел на их быстро удалявшееся в направлении Вандомской площади отражение в стекле — люди, у которых много дел!

У него тоже было много дел — ему нужно было зайти в прачечную.

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку, — сказал он сам себе. — Она никогда не будет счастлива в браке, а я вообще никогда не буду счастлив».

Те два года, когда он по-настоящему жил — то время, когда он и Каролина любили друг друга — снова вернулись к нему, как возвращается время в эйнштейновой физике. Снова выплыли на поверхность невыносимые воспоминания — он вспомнил поездку на Лонг-Айлэнд — как ярко светила луна в тот день! — вспомнил о том, как счастливы они были в Лэйк-Плэсид, где они оба почти что отморозили щеки, — но как же хорошо им было потом, в отеле у камина! — и ещё он вспомнил о полном отчаяния вечере в маленьком кафе на Сорок восьмой улице, в один из последних горестных месяцев, когда брак для них стал уже абсолютно несбыточной мечтой.

— Войдите, — громко сказал он.

Вошел консьерж с телеграммой; он не слишком церемонился, поскольку одежда мистера Карли была стара и изношена. Мистер Карли дал ему какую-то мелочь на чай; мистер Карли был «невыгодным» клиентом.

Майкл прочел телеграмму.

— Ответ будет? — спросил у него консьерж.

— Нет, — сказал Майкл и затем, не помня себя от радости: — Взгляните!

— Сожалею, — сказал консьерж. — Ваш дед скончался.

— Да. Это означает, что у меня теперь четверть миллиона долларов.

Дед опоздал всего лишь на месяц, и после первой вспышки радости печаль Майкла даже усилилась. Он не смог заснуть в эту ночь и лежал, слушая, как бесконечно длинная процессия циркачей бесконечно долго передвигалась по улице с одной парижской ярмарки на другую.

Когда затих грохот последнего фургона и углы мебели осветились пастельно-голубыми красками рассвета, он всё ещё думал о взгляде, брошенном на него Каролиной в то утро — взгляде, который, казалось, говорил: «О, почему ты ничего не смог сделать? Почему ты не смог стать сильнее и сделать меня своей женой? Неужели ты не видишь, как я теперь об этом жалею?»

Кулаки Майкла сжались.

— Что ж, я не сдамся до самого последнего мгновения, — прошептал он. — До сих пор неудачи преследовали меня, но, может быть, теперь это прекратится. Человек получает то, что он может взять, всё зависит только от предела его сил — и если я даже не получу её, всё-таки она пойдет под венец с частицей меня в своем сердце.

II

Вот почему он пришел на вечеринку в Ше-Виктор, поднялся по лестнице и вошел в небольшое помещение за баром, где официанты еще только собирались накрывать столы для коктейля. Он пришел слишком рано; кроме него в зале находился всего один человек, высокий худощавый мужчина лет пятидесяти. Они разговорились:

— Вы пришли на вечеринку Джорджа Пакмана?

— Да, меня зовут Майкл Карли.

— А меня зовут…

Майкл не расслышал имени. Они взяли по коктейлю и Майкл вслух предположил, что жених и невеста сейчас где-нибудь весело проводят время.

— Наверное, даже слишком весело, — согласился его собеседник, нахмурившись. — Я не могу понять, как же им удается это выдерживать? Мы все находимся в одной и той же лодке; пять дней сумасшедшей жизни там, и затем ещё две недели в Париже. Вы… — он запнулся, робко улыбнувшись в качестве извинения — вы, надеюсь, простите меня, если я скажу, что ваше поколение слишком много пьет!

— Но не Каролина!

— Согласен, все, кроме Каролины. Она может выпить один коктейль и бокал шампанского — не больше, слава Богу! Но Гамильтон пьет слишком много, и вся эта толпа молодежи пьет слишком много. Вы живете в Париже?

— В настоящий момент, да, — ответил Майкл.

— Я не люблю Париж. Моя жена — точнее, моя бывшая жена, мать Гамильтона — живет в Париже.

— Так вы отец Гамильтона Резерфорда?

— Да, я имею честь быть его отцом. И я не отрицаю, что горжусь тем, что он сделал — если говорить об этом в двух словах.

— Да, конечно.

Майкл бросил нервный взгляд на четверых вошедших в этот момент в залу. Он неожиданно вспомнил, что его костюм был стар и изношен; только сегодня утром он смог заказать новый. Люди, вошедшие в залу, были богаты и идеально подходили друг другу — темноволосая, красивая девушка, смеявшаяся короткими, истерическими смешками, которую он уже где-то видел; двое уверенных в себе мужчин, чьи шутки неизменно касались вчерашнего вчера и намечавшихся сегодня скандалов, как будто у них обоих были главные роли в пьесе, растянувшейся на всю жизнь из прошлого в будущее. Когда прибыла Каролина, Майклу удалось поговорить с ней всего лишь пару минут, но и этого было достаточно для того, чтобы заметить, что она, как и все остальные гости, выглядела напряженной и усталой. Под слоем пудры выступала бледная кожа; под глазами нависли мешки. Со смесью облегчения и уязвленного тщеславия он обнаружил, что его усадили далеко от нее — вообще за другой стол. Ему пришлось сначала немного осмотреться, чтобы ухватить нить застольной беседы. Окружавшие его не принадлежали к той неоперившейся молодежи, среди которой он и Каролина раньше проводили время: мужчинам было уже за тридцать, и над ними витал дух обладания всем лучшим, что только мог предложить этот мир. Рядом с ним сидела Джебби Вест, с которой он был знаком; с другой стороны сидел какой-то весельчак, который немедленно начал рассказывать Майклу о шутке, которая готовилась к мальчишнику: собирались нанять одну француженку, которая должна была появиться в самый разгар веселья с ребенком на руках, крича: «Гамильтон, теперь ты не можешь покинуть меня». Майклу идея показалась не забавной и не свежей; но ее изобретатель просто надрывался от смеха, предвкушая грядущее веселье.

На другом конце стола шел разговор о рынке — в тот день произошел еще один обвал на бирже, самый значительный с тех пор, как разразился кризис 1929 года. По этому поводу все подшучивали над Резерфордом: «Старик, это ужасно! Теперь, наверное, со свадьбой придётся повременить?»

Майкл спросил у соседа слева:

— А что, он действительно потерял много денег?

— Ну, точно никто не скажет. Он сильно завяз в этом деле, но он — один из самых ловких молодых дельцов Уолл-Стрита. Как бы там ни было, никто и никогда не скажет вам правду.

За ужином шампанское лилось рекой, и через некоторое время общество стало гораздо более веселым; был достигнут приятный уровень общительности, но Майкл видел, что все эти люди слишком устали, чтобы их могло развеселить что-нибудь обыкновенное. Неделями они пили коктейли перед едой, как американцы; вино и бренди, как французы; пиво, как немцы; виски с содовой, как англичане. И так как им всем было вовсе не по двадцать лет, то эта нелепая «melange» превращалась в нечто вроде гигантского коктейля из кошмарного сна, служившего только для того, чтобы выбросить из их сознаний воспоминания об ошибках предшествующей ночи. И это говорило о том, что вечеринка вовсе не была веселой; всё присутствовавшее на ней веселье создавалось теми немногими, кто не пил вообще.

Но Майкл ни капельки не устал, а шампанское подняло ему настроение и сделало его боль менее острой. Он не бывал в Нью-Йорке уже восемь месяцев, и поэтому танцевальная музыка была ему в основном незнакома — но с первыми аккордами старой песенки «Раскрашенная кукла», под которую он и Каролина прошли через столько счастливых и драматически-отчаянных мгновений летом прошлого года, он подошел к столику, за которым сидела Каролина, и пригласил ее на танец.

Ей очень шло платье из тонкой небесно-голубой ткани; близость ее густых, жестких волос, её нежных и в то же время холодных серых глаз сделала его тело неловким, его ноги почти не сгибались; он споткнулся в самом начале танца. На мгновение ему показалось, что им нечего сказать друг другу; ему хотелось рассказать о наследстве, но он понимал, что время для такого разговора было неподходящим, Каролина была еще не готова к нему.

— Майкл, как приятно снова с тобой танцевать!

Он натянуто улыбнулся.

— Я так рада, что ты пришел, — продолжила она. — Я боялась, что ты можешь сглупить и не прийти. Теперь мы с тобой можем быть просто хорошими друзьями, и это будет совершенно естественно. Майкл, мне так хочется, чтобы вы с Гамильтоном подружились!

Помолвка сделала ее глухой; он никогда раньше не слышал, чтобы она говорила столько очевидных глупостей сразу.

— Я могу убить его без всяких угрызений совести, — сказал Майкл вполне светским тоном, — но он выглядит неплохим человеком. Он, что называется, «в порядке». И единственное, что я хотел бы сейчас знать: что же случается с такими, как я — с теми, кто не умеет забывать?

Произнеся это, он неожиданно не смог сомкнуть губы снова и начал бросать быстрые взгляды вокруг. Каролина заметила это и затрепетала, как будто сегодня утром случилось совсем не то, что случилось, как будто это утро было другим.

— Ты так сильно переживаешь, да, Майкл?

— Да.

В то мгновение, когда он сказал это голосом таким низким, что казалось, будто он исходил откуда-то из области его ботинок, они уже не танцевали — они просто цеплялись друг за друга. Затем она отвернулась от него и губы ее сжались в какое-то неестественное подобие улыбки.

— Я сначала не знала, что делать, Майкл. Я рассказала Гамильтону о тебе — как мы любили друг друга — но это ничуть его не обеспокоило, и он был прав. Потому что мы уже далеко друг от друга — по крайней мере, я от тебя… Однажды солнечным утром ты проснёшься и поймешь, что все закончилось — совсем как я.

Он упрямо покачал своей головой.

— О, да. Мы не были созданы друг для друга. Я очень легкомысленна и мне нужен кто-то вроде Гамильтона — кто-то, кто будет принимать решения. И вот причина, которая важнее даже чем вопрос…

— Денег?

Он почти уже собрался рассказать ей, что случилось, но снова что-то подсказало ему, что время еще не пришло.

— А что, по-твоему, случилось бы, встреться мы с тобой завтра? — беспомощно спросил он. — Что вообще, по-твоему, только что произошло? Ведь мы только что растворились друг в друге, как это бывало с нами и раньше, мы с тобой только что были одним целым, одним и тем же человеком, с одной и той же кровью, текущей по нашим жилам!

— Не надо! — попросила его она. — Ты не должен так говорить; всё уже решено. Я всем своим сердцем люблю Гамильтона. То, что произошло, значит лишь то, что я не забыла того, что было, и что мне очень жаль тебя — и себя тоже, но жалею я тех, кто уже стал прошлым.

Через ее плечо Майкл увидел мужчину, приближавшегося, чтобы «украсть» у него Каролину. В панике Майкл попытался подальше увести ее в танце, но «похититель» неизбежно приближался.

— Мне нужно поговорить с тобой наедине, всего лишь минутку! — быстро сказал Майкл. — Когда мы сможем увидеться?

— Завтра я иду на чай к Джебби Вэст, — прошептала она в тот миг, когда мужчина вежливо пригласил ее.

Но Майклу не удалось поговорить с ней за чаем у Джебби Вэст. Резерфорд всё время торчал рядом с ней и все время с ней разговаривал. Они уехали с вечеринки раньше всех, а на следующее утро с первой почтой прибыло приглашение на свадьбу.

Затем Майкл, совершенно отчаявшись, решился на смелый, граничивший с дерзостью, шаг: он написал Гамильтону Резерфорду, прося его встретиться с ним следующим вечером. В коротком телефонном разговоре Резерфорд выразил согласие, но был готов встретиться с ним только через день. До свадьбы оставалось всего лишь шесть дней.

Встреча была назначена в баре отеля «Вена». Майкл заранее подготовился к разговору, он собирался сказать: «Слушайте, Резерфорд, вы понимаете, что взваливаете на себя этой женитьбой? Вы понимаете, сколько горя своей невесте — и неприятностей себе! — вы принесёте, уговаривая её выйти замуж за человека, к которому не лежит её сердце?» Майкл должен был объяснить, что барьер между ним и Каролиной был ненастоящим, что в данный момент он уже рухнул; он хотел потребовать, чтобы всё это дело без всяких подтасовок было изложено Каролине, пока ещё не слишком поздно.

Резерфорд должен был оказаться в ярости после такого разговора — понятно, что должна была последовать жуткая сцена, но для Майкла речь шла о его собственной жизни и смерти; он должен был бороться за свою жизнь!

Придя в бар, Майкл обнаружил, что Резерфорд разговаривал с каким-то пожилым мужчиной, которого Майкл уже встречал на нескольких вечеринках.

— Я видел, что случилось с большинством моих друзей, — говорил Резерфорд, — и я решил, что этого не должно произойти со мной. Избежать этого не так уж трудно: если ты берешь в жены разумную девушку, объясняешь ей, что к чему и выполняешь свои обязанности от точки до точки, играя только по правилам, то это и называется браком. Если же ты с самого начала будешь обращать внимание на любую чепуху, то получишь постоянное «временное перемирие», — и через пять лет муж либо ускользает, либо оказывается у жены под каблуком, то есть вместо брака выходит обычная кутерьма и тому подобное.

— Верно! — энергично согласился его собеседник. — Гамильтон, мальчик мой, вы абсолютно правы!

Кровь Майкла медленно вскипала.

— Не кажется ли вам, — холодно осведомился он, — что ваши взгляды вышли из моды лет этак сто назад?

— Нет, не кажется, — резко, но вежливо ответил Резерфорд. — Я современен также, как и любой другой. Если только моя невеста этого захочет, я готов венчаться в следующую субботу на аэроплане!

— Вы вряд ли докажете современность своих взглядов таким способом. Вам противопоказана женитьба на нежной и уязвимой женщине.

— Нежной и уязвимой?! Женщины вовсе не так чертовски нежны и уязвимы, как об этом думаете вы. Это такие парни, как вы, нежны и уязвимы; это такими парнями, как вы, они вертят как хотят, играя на вашей преданности, вашей доброте и тому подобном. Они прочтут пару книжек, посмотрят несколько фильмов — только потому, что им больше нечем было заняться — и затем будут говорить, что их душа гораздо «тоньше» вашей, а чтобы доказать это, они вырвут один из своих зубов, чтобы оставить его вам на память. Они также нежны и уязвимы, как горячие лошади!

— Но Каролина действительно нежна и уязвима, — прерывающимся голосом возразил Майкл.

В этот момент человек, с которым разговаривал Резерфорд до прихода Майкла, поднялся, показывая, что ему уже пора идти. Резерфорд напомнил ему на прощание о каком-то чеке, откинулся на спинку стула и повернулся к Майклу, как будто тот задал ему какой-то вопрос.

— Каролина не просто нежна и уязвима, — сказал он. — У нее есть здравый смысл.

В его воинственных глазах, встретивших взгляд Майка, блеснул холодный серый свет.

— Для вас, мистер Карли, все это звучит грубо; но мне кажется, что сегодняшний средний мужчина просто напрашивается на то, чтобы из него сделала ручную обезьянку женщина, которая даже не получит удовольствия от низведения его до этого уровня. Сегодня найдется чертовски мало мужчин, которые и после свадьбы заняты своими женами — а я как раз собираюсь стать одним из таких мужей.

Майклу показалось, что пришло время завести разговор об изменившемся положении вещей:

— Вы сознаете всю ответственность, которую берете на себя…

— Конечно, да! — перебил его Резерфорд. — Я не боюсь ответственности. Я буду принимать все решения — хорошо, в данный момент я могу только надеяться на это — но, как бы там ни было, эти решения будут окончательными.

— А что, если вы с самого начала пошли не тем путем? — пылко спросил Майкл. — Что, если ваш брак не основан на взаимной любви?

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Резерфорд всё также вежливо. — И уж если вы сами решили затронуть этот вопрос, позвольте мне вам сказать, что если бы вы и Каролина поженились, то ваш брак не продержался бы и трех лет. Вы знаете, на чем была основана ваша любовь? На жалости! Вам было жаль друг друга. Жалость привлекательна для большинства женщин и некоторых мужчин, но я думаю, что брак должен быть основан на надежде.

Он посмотрел на свои часы и встал со стула.

— Мне пора, я должен встретиться с Каролиной. Помните, я жду вас послезавтра на мальчишнике.

Майкл почувствовал, что момент ускользает.

— То есть личные привязанности Каролины не имеют для вас никакого значения? — свирепо спросил он.

— Каролина утомлена и разочарована. Но она получила то, что хотела, и это — самое главное.

— Вы имеете в виду себя? — недоверчиво спросил Майкл.

— Да.

— Могу я спросить, давно ли вы стали столь нужны ей?

— Это произошло около двух лет назад.

Не дав Майклу времени на ответ, Резерфорд ушел.

Следующие два дня Майкл провел в пучине беспомощности. У него часто возникала мысль, что он не сделал что-то, что смогло бы разрубить этот крепкий узел, затянувшийся прямо у него на глазах. Он звонил Каролине по телефону, но она отвечала ему, что физически не сможет с ним увидеться до предпоследнего перед свадьбой дня, в который она обещала назначить ему свидание с глазу на глаз. И Майкл пошел на мальчишник — отчасти из-за того, что испугался перспективы ещё одного одинокого вечера в отеле, отчасти воображая, что на этой вечеринке он будет ближе к Каролине, будет у нее «под рукой».

Бар отеля «Риц» по случаю вечеринки был украшен французскими и американскими флагами; на одной из стен был повешен огромный белый холст, предназначавшийся для того, чтобы стены отеля не пострадали от обычая бить стаканы «на счастье».

Дрожащие руки гостей расплескали первые коктейли, смешанные в баре, но позже, когда перешли к шампанскому, в зале понемногу начали подниматься волны смеха и отдельные всплески песен.

Майкл удивился, обнаружив, как сильно новый костюм, новый шелковый цилиндр, новая белоснежная сорочка повлияли на его самооценку. Он почувствовал, что злость по отношению ко всем этим гораздо более богатым и самоуверенным людям уменьшилась. В первый раз с тех пор, как он покинул колледж, он чувствовал себя богатым и уверенным; он чувствовал себя частью всего этого — и даже решился принять участие в грубой шутке Джонсона, заключавшейся в появлении «вероломно покинутой» дамы, в настоящее время спокойно ожидавшей своего выхода в комнате за холлом.

— Мы не хотим заходить слишком далеко, — сказал Джонсон, — потому что я думаю, что у Гамильтона выдался и без того беспокойный денек. Вы слышали, что нефтяные акции Фуллмана сегодня утром упали на 16 пунктов?

— И что, это как-то повлияло на Гамильтона? — как бы равнодушно спросил Майкл, пытаясь не показать, как его заинтересовала эта новость.

— Естественно, повлияло! Он сильно завяз в этом деле; он всегда в чем-нибудь глубоко завяз. Это — рынок, и до сих пор удача шла за ним по пятам, но кажется, с месяц назад она всё же отстала от него.

Стаканы наполнялись и опустошались уже гораздо быстрее, мужчины уже почти кричали друг на друга, перегибаясь через узкий стол. Напротив бара группа шаферов фотографировалась «на память», и после каждой вспышки через комнату удушливыми волнами проходил запах жженого магния.

— Ну, что ж, момент подходящий, — сказал Джонсон, — помните: вы стоите у двери и вы удерживаете ее там, чтобы она не входила до тех пор, пока мы не привлечем всеобщее внимание.

Он вышел в коридор, и Майкл послушно встал у двери. Прошло несколько минут. Затем Джонсон снова появился. На его лице было весьма любопытное выражение.

— Да, такого я не ожидал.

— Что, девушки там нет?

— Нет, она как раз там; но кроме нее там ещё одна девушка, которую мы вовсе не звали. Она хочет немедленно видеть Гамильтона Резерфорда и настроена весьма решительно.

Они вышли в холл. Девушка — с виду американка — заняла уверенную позицию на стуле рядом с дверью. Она была в легком подпитии, но на лице её была написана готовность к самым решительным действиям. Её голова задергалась, когда она посмотрела на вошедших.

— Ну, вы сказали ему? — спросила она. — Имя — Мэрджори Коллинз, и оно ему хорошо известно. Я приехала издалека, и я хочу видеть его сейчас же и быстро, или получите такую кучу неприятностей, которой вам еще видеть не приходилось.

Она поднялась на ноги и стояла, покачиваясь.

— Вы сходите и скажите Гамильтону, — прошептал Джонсон Майклу на ухо. — Может, лучше ему действительно выйти к ней? А я пока буду удерживать её здесь.

Вернувшись к столу, Майкл наклонился к уху Резерфорда и суровым голосом прошептал:

— Девушка по имени Мэрджори Коллинз находится в холле и говорит, что хочет вас видеть. Кажется, она собирается устроить скандал.

Гамильтон Резерфорд заморгал; у него отвисла челюсть. Затем он медленно сжал губы и прерывающимся голосом сказал:

— Пожалуйста, не дайте ей войти! И позовите ко мне метрдотеля.

Майкл переговорил с метрдотелем и затем, не возвращаясь к столу, попросил принести пальто и шляпу. Снова оказавшись в холле, он, не заговорив, прошел мимо Джонсона и девушки, и вышел из бара на Рю-Камбон. Он сел в такси и назвал адрес отеля, в котором остановилась Каролина.

Сейчас он должен быть рядом с ней. Не для того, чтобы принести плохие новости, а просто чтобы в тот момент, когда ее карточный домик начнет распадаться, рядом с ней был любящий её человек.

Резерфорд считал само собой разумеющимся, что он был «мягкотелым» — ну что ж, у него хватит решимости для того, чтобы не отступиться от девушки, которую он любил, и воспользоваться представившимся случаем вновь завоевать ее сердце — конечно, если только этот случай не подразумевал выхода за рамки чести. Если она отвернется от Резерфорда, она всегда сможет встретить лицо Майкла.

Она находилась в номере; она была удивлена, когда он позвонил ей из холла отеля. Она была одета и могла немедленно спуститься к нему. Через мгновение она появилась — в вечернем платье, с двумя синими телеграммами в руках. Они сели в кресла; в холле не было никого, кроме них.

— Но… Майкл, неужели вечеринка уже закончилась?

— Нет. Мне захотелось увидеть тебя, поэтому я и ушел.

— Очень кстати, — дружелюбно, но без особой радости сказала она. — Потому что я только что звонила тебе в отель, чтобы передать, что завтра буду занята весь день — мы будем репетировать выход из церкви и ещё мне придется посидеть у портного, чтобы платье было готово к послезавтра. Но, как бы там ни было, мы можем поговорить с тобой сейчас.

— Ты устала, — догадался он. — Видимо, мне не надо было приходить.

— Ничего страшного. Я жду Гамильтона — принесли телеграммы, которые могут оказаться важными. Он сказал, что придет «скоро», а это значит «в любую минуту» — так что я рада, что будет с кем поговорить до его прихода.

Майкл поёжился. Последняя фраза прозвучала безлично-равнодушно.

— Неужели тебе всё равно, когда он придет домой?

— Конечно, нет! — рассмеявшись, ответила она. — Но ему об этом говорить не нужно, не правда ли?

— Почему?

— Нельзя же начинать совместную жизнь с того, чтобы указывать ему, что он должен и не должен делать!

— Но почему?

— Потому что ему это не понравится.

— По всей видимости, ему требуется не жена, а экономка! — иронично заметил Майкл.

— Расскажи мне о своих планах, Майкл, — сменила тему Каролина.

— Моих планах?! Я ничего не жду от того будущего, которое наступит для меня через день. Единственный настоящий план, который у меня когда-либо был, заключался в том, чтобы любить тебя!

Их взгляды встретились, и на Майкла упал взор, который был ему так хорошо знаком. Слова быстро вытекали прямо из его сердца:

— Позволь мне сказать ещё раз, как сильно я любил тебя — никогда ни минуты не колеблясь, никогда не думая о других девушках. А сейчас, когда я думаю обо всех предстоящих мне годах — без тебя, безо всякой надежды! — мне просто не хочется жить дальше, моя дорогая Каролина. Раньше я мечтал о нашем доме, о наших детях, о том, как я буду держать тебя в своих объятьях и прикасаться губами к твоему лицу, к твоим рукам, к твоим волосам, которые раньше принадлежали мне — и сейчас я просто не могу проснуться!

Каролина всхлипнула.

— Бедный Майкл — бедный Майкл!

Ее рука протянулась и она легонько дотронулась пальцами до отворота его пиджака.

— Мне было так жаль тебя в тот вечер! Ты выглядел исхудавшим, и казалось, что тебе нужен новый костюм и тот, кто стал бы о тебе заботиться.

Она всхлипнула еще раз и более внимательно оглядела его костюм.

— О! Кажется, на тебе новый костюм?! И новый цилиндр! Майкл, да ты шикарно выглядишь!

Она рассмеялась сквозь слезы — неожиданно весело.

— Должно быть, у тебя появились деньги, Майкл? Ты выглядишь хорошо как никогда!

На мгновение он возненавидел свою новую одежду из-за такой реакции Каролины.

— У меня действительно появились деньги. Мой дед оставил мне четверть миллиона долларов, — ответил он.

— О, Майкл! — воскликнула она. — Это просто великолепно! Не могу даже выразить, как я за тебя рада! Я всегда считала, что ты из тех людей, которые должны иметь деньги.

— Но, к сожалению, это произошло слишком поздно.

Вертящаяся дверь отеля застонала, и в холл вошел Гамильтон Резерфорд. Его лицо покраснело, а глаза бегали.

— Здравствуй, дорогая; здравствуйте, мистер Карли.

Он наклонился и поцеловал Каролину.

— Я забежал на минутку, чтобы узнать, не было ли для меня каких-нибудь телеграмм. Я вижу, уже принесли?

Взяв их в руки, он мимоходом заметил Карли:

— Там, в баре, случилось что-то странное, не правда ли? Как я понял, надо мной решили подшутить, но обоим шутникам пришла в голову одна и та же мысль.

Он открыл одну из телеграмм, затем сложил ее и повернулся к Каролине с лицом человека, разрывавшегося между двумя не терпящими отлагательства делами.

— Девушка, которой я не видел уже два года, сегодня вдруг решила вернуться, — сказал он. — Кажется, она собиралась меня — довольно неуклюже, впрочем — шантажировать, хотя я никогда не давал ей никаких обещаний.

— Что случилось?

— Метрдотель вызвал человека из «Surete Generale» и через десять минут он всё это утряс, прямо в холле. На фоне французских законов о шантажистах наши выглядят просто как лёгкий упрёк, и из этого я делаю вывод, что эта дама надолго запомнит поездку во Францию. Я решил рассказать тебе об этом — просто чтобы ты знала.

— Вы намекаете, что это устроил я? — резко спросил Майкл.

— Нет, — медленно ответил Резерфорд. — Нет. Скорее всего, вы просто оказались рядом… Но, раз уж вы здесь, я вам, пожалуй, расскажу кое-что поинтереснее.

Он подал Майклу одну из телеграмм и распечатал другую.

— Она зашифрована, — недоуменно сказал Майкл.

— Конечно, зашифрована! Но я выучил этот шифр наизусть за прошедшую неделю. Эти две телеграммы вместе означают, что мне придется начать жизнь заново.

Майкл увидел, что лицо Каролины стало пепельно-серым, но она продолжала сидеть тихо, как мышь.

— Я сделал ошибку. Я слишком долго держал акции, — продолжил Резерфорд. — Поэтому, как вы можете заметить, и мне тоже иногда не везет, мистер Карли! Кстати, мне рассказали, что вы получили наследство.

— Да, — ответил Майкл.

— Вот к чему мы пришли, — Резерфорд повернулся к Каролине. — Ты понимаешь, дорогая, что я не шучу и не преувеличиваю. Я потерял всё, что имел, и теперь начинаю жизнь заново.

Две пары глаз уставились на нее: ничего не выражавшие и не требовавшие — Резерфорда, и голодные, трагические, умоляющие — Майкла. Она сразу же поднялась с кресла и с плачем бросилась в объятия Резерфорда.

— О, дорогой! Это ничего не значит! Это даже лучше; мне это даже нравится, мне действительно нравится! Я так и хочу начать нашу жизнь; да, так и хочу! О, прошу тебя, не огорчайся и не переживай!

— Хорошо, детка! — сказал Резерфорд, нежно проведя рукой по ее волосам. Затем он высвободил руку из ее объятий.

— Я обещал вернуться на вечеринку, — сказал он. — Поэтому я говорю тебе «спокойной ночи» и хочу, чтобы ты поскорее легла в постель и увидела хорошие сны. Спокойной ночи, мистер Карли. Прошу прощения за то, что заставил вас вникать во все эти финансовые дела.

Но Майкл уже взял в руки шляпу и трость.

— Я еду с вами, — сказал он.

III

С утра ярко светило солнце. Смокинг Майклу еще не доставили, поэтому он почувствовал некий дискомфорт, проходя перед многочисленными фото- и кинокамерами, выстроившимися перед фасадом небольшой церкви на авеню Георга V.

Церковь была такой чистенькой и новенькой, что быть одетым «не как подобало» казалось совершенно непростительным; поэтому Майкл, бледный и трясущийся после бессонной ночи, решил, что будет лучше, если его никто не заметит — и встал в приделе, недалеко от входа. Отсюда он мог видеть спину Гамильтона Резерфорда, кружевное огнеподобное платье Каролины и жирную спину Джорджа Пакмана, которая, казалось, держалась настолько нетвёрдо, что грозила вот-вот обрушиться на новобрачных.

Церемония шла очень долго, под шум ветра, колыхавшего веселые флажки и вымпелы над головами, под щедрыми лучами июньского солнца, косо падавшими сквозь высокие окна церкви на толпу празднично одетых людей внутри нее.

Как только процессия с новобрачными во главе начала свой путь к боковому приделу храма, Майкл с тревогой осознал, что выбрал именно то место, где каждый проходящий мимо него, едва вырвавшись из официальной обстановки храма, сочтёт своим долгом не только поприветствовать его, но и заговорить с ним, стряхивая с себя вынужденную парадную чопорность.

Так оно и вышло. Резерфорд и Каролина заговорили с ним первыми. Резерфорд был серьезен, как только что обвенчанный, а Каролина была так прекрасна, что он даже на мгновение потерял дар речи; она тихо плыла мимо родственников и друзей своей юности, оставляя прошлое позади и направляясь прямо к залитому солнцем церковному порталу, откуда начиналось ее будущее.

Майкл счел за нужное пробормотать: «Поздравляю, от всей души поздравляю!» Затем мимо него пошли остальные, заговаривая с ним по пути: старая миссис Дэнди, только что вставшая с одра болезни и выглядевшая замечательно — или просто старавшаяся превозмочь болезнь, как это и подобало старой леди; отец и мать Резерфорда — расставшиеся десять лет назад, но шедшие рука об руку и гордо смотревшие друг на друга. Затем все сестры Каролины со своими семьями, и ее маленькие племянники в коротеньких школьных мундирчиках, и все остальные; каждый что-нибудь говорил Майклу, потому что он всё ещё стоял, как истукан, на том самом месте, где процессия расходилась.

Ему стало интересно, что же последует за венчанием? На разосланных приглашениях в качестве места проведения приема значился бар отеля «Георг V», а это было бог его знает какое дорогое место. Решился ли Резерфорд, получив те злополучные телеграммы, и дальше «держать марку»? Кажется, так оно и было — потому что процессия группами по три-четыре человека под ярким светом июньского солнца целенаправленно устремлялась куда-то дальше. На углу улицы длинные платья шедших рядом девушек порхали, как многоцветные бабочки на ветру. Девушки в ярком свете июньского полдня казались ему хрупкими паутинками. Их порхающие на ветру платья были так прекрасны — они напоминали Майклу какие-то диковинные цветущие сады.

Майклу очень захотелось выпить; он вряд ли смог бы выдержать этот прием без выпивки. Нырнув в боковую дверь отеля, он спросил, где находится бар, и chasseur провел его туда какими-то свежевыстроенными длинными, по-американски выглядевшими галереями.

Но — как же так вышло? — бар не был пуст! Там было десять-пятнадцать мужчин и несколько девушек; все только что из церкви, всем хотелось чего-нибудь выпить. В баре подавали коктейли и шампанское, — коктейли и шампанское Резерфорда, как выяснилось, потому что он арендовал на всю ночь и бар, и танцевальный зал, и два огромных банкетных зала, и все лестницы — и вниз, и вверх, и даже все окна, выходившие на огромный парижский квартал. Майкл шел дальше и дальше, и наконец присоединился к большой, неторопливо обменивавшейся репликами группе гостей. Через цветной туман фраз вроде: «Какая прекрасная свадьба!», «Моя дорогая, вы были просто великолепны!», «Вы счастливчик, Резерфорд!», он прошел сквозь толпу. Когда Майкл подошел к Каролине, она шагнула к нему и поцеловала его прямо в губы — но он не почувствовал поцелуя, поцелуй был каким-то ненастоящим и сразу же уплыл в никуда. Старая миссис Дэнди, которой он всегда нравился, на мгновение задержала его руку и поблагодарила его за присланные ей в больницу цветы.

— Я прошу прощения за то, что сразу не написала вам; вы знаете, мы, старухи, ценим такие…

И цветы, и то, что она не написала даже коротенькой записки в ответ на его любезность, и свадьба… Майкл видел, что теперь он, как и все остальные поклонники её дочери, перестал иметь для неё какое-либо значение; она выдала замуж уже пятерых дочерей, видела, как два брака разлетелись на куски — так что эта свадьба, такая значимая для Майкла, представлялась ей просто старой знакомой пьесой, в которой она уже много раз играла свою роль.

Шведский стол с шампанским был уже накрыт, а в ещё пустом танцевальном зале уже играл оркестр. Майкл сел рядом с Джебби Вэст; он был еще немного смущен тем, что на нем не было смокинга, но сейчас же заметил, что был не единственным, кто пренебрег этикетом — и ему стало легче.

— Не правда ли, Каролина была восхитительна? — начала разговор Джебби Вэст. — Она была так погружена в себя… Я спросила ее утром, не нервничает ли она, делая такой решительный шаг, а она сказала: «Почему я должна нервничать? Я ждала его предложения два года и сейчас я просто счастлива — вот и всё».

— Значит, это правда, — печально сказал Майкл.

— Что?

— То, что вы только что сказали.

Это ранило его, но он был так погружен в свое горе, что не почувствовал раны.

Он пригласил Джебби на танец. В зале уже танцевали отец и мать Резерфорда.

— Мне стало немного грустно, — сказала она. — Эти двое не виделись годами; каждый из них женился еще раз, а она успела даже еще раз развестись. Она приехала на станцию, чтобы встретить его, когда он приехал на свадьбу Гамильтона, и пригласила его остановиться в ее доме на Авеню-де-Буа вместе с целой кучей других гостей — так что это было вполне прилично и естественно, но он побоялся, что его нынешняя жена узнает об этом — а ей это вряд ли понравится, поэтому он остановился в отеле. Не кажется ли вам, что это немного печально?

Спустя час или около того Майкл неожиданно осознал, что наступил вечер. В одном углу танцевального зала установили целый ряд экранов, похожих на экраны в кинотеатрах, и фотографы начали делать официальные снимки свадьбы для газет. Гости, мертвенно-бледные под яркими вспышками магния, выглядели со стороны танцующих в полумраке как те веселые или зловещие мрачные группы из сцен аттракциона «Комната ужасов».

Когда сфотографировались гости невесты, у экранов застыли шаферы; затем подружки невесты, семьи, дети. Чуть позже появилась Каролина, живая и возбужденная, сумевшая немного отдохнуть, переодеваясь из подвенечного в обычное платье. Она отыскала Майкла в зале.

— А сейчас мы сделаем снимок со старыми друзьями.

Ее тон подразумевал, что этот снимок должен был стать самым лучшим, самым важным для нее.

— Идите сюда — Джебби, Джордж — нет, Гамильтон, здесь будут только мои старые друзья — Салли!

Немного позже исчезли последние остатки чопорности и натянутости; щедрые потоки шампанского помогали часам пролетать совершенно незаметно. Гамильтон Резерфорд по новой моде сел за столик и обнял рукой одну из своих прежних подруг, уверяя своих гостей — которые были немного смущены, но, тем не менее, восприняли это с энтузиазмом европейцев — что вечеринка вовсе не приближается к концу, а просто после полуночи перемещается в ресторан «Зелли». Майкл заметил, что миссис Дэнди слегка нездоровилось, ей хотелось уйти — он начал вежливо врезаться в разговоры групп гостей, и наконец нашел одну из её дочерей, которая тотчас же «почти насильно» вызвала её машину и увела мать с вечеринки. Майкл почувствовал гордость и уважение к себе, сделавшему такое доброе дело, и выпил еще шампанского.

— Изумительно! — говорил ему с энтузиазмом Джордж Пакман. — Этот прием обойдется Гамильтону приблизительно в пять тысяч долларов и, скорее всего, это будут его последние деньги. Но отменил ли он хотя бы один заказ, хотя бы на одну бутылку шампанского, хотя бы на один цветок?! Как бы не так! Таков уж он, этот молодой человек! Знаете ли вы, что за десять минут перед началом свадьбы Т. Г. Вэнс предложил ему место с ежегодным жалованьем в пятьдесят тысяч? В следующем году он вернется в Париж миллионером!

Разговор был прерван внезапной идеей качать Резерфорда — что и было немедленно осуществлено, а затем все стояли и махали руками, прощаясь с новобрачными в свете только что взошедшего солнца. Но, видимо, произошла какая-то ошибка, потому что пятью минутами позже Майкл заметил новобрачных, спускавшихся по лестнице, чтобы снова присоединиться к гостям; жених и невеста вызывающе держали в руках по бокалу шампанского.

«Таков уж наш обычай, — подумал он. — Мы великодушны, щедры, свежи и свободны; что-то вроде традиционного южного гостеприимства, но на новый лад — нервное, словно тиккерная лента в телеграфном аппарате».

Встав посередине залы, чтобы получше рассмотреть этих посланцев Америки, он с изумлением осознал, что уже несколько часов подряд вообще не думал о Каролине. Он с тревогой оглядел зал и наконец увидел её в дальнем конце: веселую, юную, лучезарную и счастливую. Рядом с ней он увидел Резерфорда, который смотрел на нее так, будто никак не мог наглядеться. И когда Майкл смотрел на них, ему казалось, что они собираются сейчас же удалиться — всё было именно так, как ему хотелось в тот день, на улице Рю-Кастильон: пусть они удалятся и исчезнут, вместе со своими радостями и горестями, вместе с грядущими годами, в течение которых гордость Резерфорда достигнет своего апогея, и своей же вершины достигнет юная и преходящая красота Каролины; пусть они уйдут далеко, так, что он едва сможет их увидеть, как будто их укроет что-то такое же туманное, как ниспадавшее волнами белое платье Каролины.

Майкл был исцелен. Свадебная церемония, со всей своей помпой и шумным весельем, стала чем-то вроде церемонии введения его в новую жизнь, куда не могла зайти его печаль. Вся его горечь внезапно растворилась, и мир снова стал юным и прекрасным, исполненным желания, как свет весеннего солнца. Прощаясь с Резерфордами, Гамильтоном и Каролиной, Майкл пытался вспомнить, какой из подружек Каролины он назначил свидание сегодня вечером.


Оригинальный текст: The Bridal Party, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2003, 2009.

Яндекс.Метрика