Ф. Скотт Фицджеральд
Пловцы


I

В июньском солнце над площадью Бенуа медленно курилась взвешенная масса паров бензина. И хотя ласковое тепло июньского солнца должно было пробудить в памяти картины идиллических сельских пейзажей, эта картина рождала видение пыльных дорог, на которых задыхались шоферы. В конторе «Кредитного банка», фасад которой выходил на улицу Пари-Бранс, американец лет тридцати пяти вдохнул испарения, и ему показалось, что их аромат полностью соответствовал тому, чем он должен был сейчас заняться. Неожиданно откуда-то с небес на него сошла пелена черного ужаса. Он поднялся наверх, в уборную. Остановился за дверью, чуть дрожа.

Он посмотрел в окно — его взгляд задержался на вывеске: «1000 сорочек». Упомянутые сорочки заполняли всю витрину магазина: к иным был приложен галстук, и все вместе было аккуратно сложено и упаковано, а иные с дешевой претензией на богемный беспорядок были брошены внизу витрины. Тысяча сорочек — попробуй, сосчитай! Взглянув налево, он прочитал: «Писчебумажные принадлежности», «Кондитерская», «Распродажа», «Рекламное агентство», «Констанция Тальмадж в “Dejeuner de Solil”»; взглянув направо, он встретился с еще более мрачными объявлениями: «Облачения для священников», «Прием заявлений о смерти» и «Похоронные принадлежности». Жизнь и Смерть…

Дрожь Генри Марстона усилилась, его стало попросту трясти. «Было бы неплохо, если бы это и был конец, и ничего больше не нужно было бы делать, — подумал он». С такой надеждой он и присел на стульчак. Но очень редко конец всему приходит именно так; немного погодя, когда он был уже слишком утомлен, чтобы хоть о чем-то думать, дрожь стихла и ему стало лучше. Спускаясь по ступенькам, он выглядел таким же проворным и уверенным в себе, как и любой другой служащий банка; он поздоровался с парой знакомых клиентов. Затем на его лице появилась суровая, натянутая гримаса.

— Ба, Генри Клэй Марстон! — красивый старик пожал ему руку и уселся на стул перед ним.

— Генри, мне бы хотелось продолжить наш вчерашний разговор. Как насчет ленча? Может, сходим в кафе?

— Только не сегодня, судья Уотерберри; простите, но я занят.

— Ну, тогда давай поговорим сейчас, потому что сегодня вечером я уезжаю. Сколько эти богатеи платят тебе за то, что ты так важно здесь восседаешь?

Генри Марстон знал, что последует дальше.

— Десять тысяч плюс возмещение расходов в разумных пределах, — ответил он.

— А что бы ты сказал об удвоенной сумме, — ведь тебе надо всего лишь вернуться обратно, в Ричмонд? Ты здесь уже восемь лет и даже не подозреваешь о тех возможностях, что откроются перед тобой там. Почему оба мои мальчика…

Генри почтительно слушал, но в это утро он никак не мог сконцентрироваться на деле. Он неопределенно высказался о том, что в Париже ему живется гораздо удобнее, и удержал себя от откровенных высказываний по поводу жизни в родительском доме.

Судья Уотерберри кивком подозвал высокого человека с бледным лицом, ждавшего у столика со свежей почтой.

— Это мистер Визе, — сказал он. — Мистер Визе родом из нашего штата; он скоро станет совладельцем моей фирмы.

— Рад познакомиться с вами, сэр.

Мистер Визе говорил с нарочито-южным акцентом.

— Вы понимаете, какое предложение делает вам судья?

— Да, — кратко ответил Генри. Он сразу признал этот тип — благоденствующий метис, полученный, по всей вероятности, от скрещивания «саквояжника» и бедной белой.

Когда Визе отошел, судья сказал, как бы извиняясь:

— Он один из богатейших людей на Юге, Генри.

Затем, после паузы:

— Возвращайся домой, мальчик.

— Я думаю, что мы уже все обговорили, судья.

Румяное лицо, обрамленное седыми волосами, на мгновение показалось таким добрым; затем оно как бы поблекло, стало казаться некрасивым, в нем появилось что-то от машины — что-то убийственно-сосредоточенное и не по-европейски мрачное. Генри Марстон уважал эту открытость — он научился этому на работе в банке, где ему приходилось сталкиваться с ней ежедневно, подобно тому, как смотрителю музея приходится каждый день своими собственными руками касаться прекрасных экспонатов, свершивших долгий путь во времени и пространстве. Но судье это не давало никаких преимуществ; на вопросы, которые задавала жизнь Генри Марстону, ответы можно было найти только во Франции. Каждый день в полдень, когда он шел домой на обед, он оставлял позади себя все семь поколений своих предков из Виргинии.

Домом ему служила прекрасная, просторная квартира в здании на Рю Мон, которое раньше, до реконструкции, служило дворцом одному из парижских кардиналов эпохи Ренессанса — это было именно то, чего Генри не смог бы позволить себе в Америке. Шопетт, опираясь на нечто большее, чем просто строгий традиционный вкус французских буржуа, прекрасно обставила квартиру и каждое утро грациозно перемещалась по ее просторам вместе с детьми. Она была хрупкой блондинкой итальянского типа, с прекрасными, крупными чертами лица и живыми, печальными глазами настоящей француженки, которые очаровали Генри сразу же, как только он увидел их в одном из пансионов Гренобля, в 1918 году. Двое сыновей были похожи на Генри, который за несколько лет до начала войны был избран «Прекраснейшим юношей Университета штата Виргиния».

Взойдя по двум широким лестничным пролетам наверх, Генри остановился в холле, чтобы немного отдышаться. Несмотря на тишину и прохладу, казалось, что-то непонятное и страшное повисло в воздухе. Генри услышал, как часы внутри квартиры пробили час, и вставил ключ в замок.

Дверь открылась. Перед ним стояла горничная, служившая в семье Шопетт уже тридцать лет. Ее рот был приоткрыт, как будто она собиралась что-то крикнуть, но позабыла слова.

— Bonjour, Луиза.

— Монсеньер?

Он бросил свою шляпу на стул.

— Но, монсеньер, — я думала, что монсеньер, как и сказал по телефону, заедет в Тур за детьми!

— Я передумал, Луиза.

Он сделал шаг вперед — и его последнее сомнение рассеялось, когда он увидел плохо скрытый ужас на лице женщины.

— Madame дома?

Одновременно он заметил мужскую шляпу и трость на столике, и в первый раз в жизни он услышал тишину — громкую, поющую тишину, давящую, как тяжелые удары грома. Затем, когда это, казавшееся бесконечно долгим, мгновение закончилось и он услышал тихий, испуганный крик горничной, он ворвался в комнату.

Часом позже доктор Дерокко с медицинского факультета позвонил в дверь квартиры. Шопетт Марстон, с лицом, выражавшим судорожное напряжение, открыла дверь. Они поприветствовали друг друга по-французски; затем:

— Мой муж чувствовал себя нехорошо уже несколько недель, — кратко объяснила она. — Несмотря на это, он не жаловался, чтобы не беспокоить меня. Но сегодня он неожиданно упал в обморок; он не может разговаривать и не может даже пошевелить рукой. Все это, должна я сказать, случилось так скоро из-за моей неосторожности — в общем, между нами произошла ужасная сцена, мы поссорились, и иногда — когда муж сильно волнуется — он… плохо понимает по-французски.

— Я осмотрю его, — сказал доктор, подумав: «Некоторые вещи понимаются одинаково на всех языках».

В течение следующих четырех недель несколько человек слушало странные монологи об одной тысяче сорочек, о том, как все население Парижа постепенно приобретает наркотическую зависимость от паров дешевого бензина… Этими «избранными» стали лечащий врач-психиатр, не склонный верить ни в какие заявления пациентов, сиделка из «Американского госпиталя«, и, наконец, Шопетт, — напуганная, но все такая же дерзкая, хотя и по-своему глубоко сожалеющая о приключившемся. Месяцем позже, когда Генри проснулся в знакомой комнате, освещенной тусклой лампочкой, он обнаружил Шопетт сидящей у его постели и потянулся, чтобы взять ее за руку.

— Я все еще люблю тебя, — сказал он, — и это странно.

— Спи, мой зайчик.

— Несмотря ни на что, — продолжил он слабым голосом, но уже с явной иронией, — я сделаю хорошую мину при плохой игре, как это принято у вас в Европе.

— Прошу тебя! Ты разрываешь мое сердце!

К тому времени, когда он уже мог сидеть в постели, они снова были явно близки друг другу, — ближе, чем во все предшествующие месяцы.

— Ну, что ж, кажется, у вас намечаются еще одни каникулы, — сказал Генри мальчикам, когда те вернулись домой из деревни. — Папа должен поехать на море, чтобы окончательно поправиться.

— А мы будем плавать?

— Чтобы утонуть, мои дорогие? Это все детские фантазии. Никогда! — вмешалась Шопетт.

Поэтому в Сен-Жан-де-Люсье они сидели на берегу и наблюдали за англичанами, американцами и только начавшими приобщаться к этому «le sport» считанными французами, путешествовавшими в воде между плотом с вышкой для ныряния, моторной лодкой и песком пляжа. Они смотрели на проплывавшие далеко в море корабли, яркие острова, горы, вершины которых были закрыты холодными облаками, красные и желтые виллы, которые назывались «Fleur des Bois», «Mon Nid» или «Sans Souci»; а там, вдали, в глубине континента, находились старые французские деревушки, построенные из серого камня и беленые известкой.

Шопетт сидела сбоку от Генри, держа зонтик, чтобы уберечь от солнца свою нежную, как цветущий персик, кожу.

— Смотри, — говорила она, увидев загорелых американок. — Неужели это красиво? Кожа, которая к тридцати годам станет шкурой! Загар — это что-то вроде коричневой вуали, чтобы спрятать пигментные пятна, чтобы все выглядели одинаково… А эти дамы, весящие не меньше центнера, да еще в таких купальниках! Наверное, одежду придумали, чтобы прятать ошибки природы!

Генри Клэй Марстон был виргинцем из тех, которые гордятся тем, что они виргинцы гораздо больше, чем тем, что они еще и американцы. Могучее слово «Америка», печатающееся наискосок по целому континенту, значило для него гораздо меньше, чем образ его собственного деда, который освободил своих рабов в 1858, прошел всю Гражданскую Войну от Манассаса до Аппоматокса, был приятелем Хаксли и думал, что слово «каста» означает всего лишь «лучшие представители породы».

Шопетт все это представлялось неясным. А её беспощадная критика по отношению к соотечественникам Генри была направлена исключительно против особ женского пола.

— Как здесь понять, кто есть кто? — громко спрашивала она. — Светские дамы, мещанки, авантюристки — здесь все на одно лицо. Послушай! Кем бы я была, если бы попыталась жить, как твоя подруга — мадам де Ришапин? Мой отец был профессором в провинциальном университете, и есть определенные вещи, которые я не могу себе позволить, потому что это не подобает тому слою общества, к которому я принадлежу. А мадам де Ришапин должна иметь другие табу, которые обусловлены ее семьей, ее обществом.

Неожиданно она указала пальцем на молоденькую американку, собиравшуюся войти в воду:

— Но эта молодая дама, может быть, стенографистка — и все-таки она вынуждена «коробить» себя, одеваясь и ведя себя так, как будто ей принадлежат все деньги в мире.

— Возможно, когда-нибудь она и будет их иметь.

— Это сказки, которые слышали все; это случается с одной, но не с девяноста девятью остальными. Вот почему лица всех американок старше тридцати выражают недовольство «неудавшейся» жизнью.

Хотя Генри в основном был с этим согласен, выбранная Шопетт в этот вечер мишень была явно неподходящей. Девушка — ей было не больше восемнадцати — явно не пыталась играть чужую роль. Она была из тех, кого отец Генри называл «чистокровками». Ее еще не сформировавшееся лицо пока только казалось красивым — из-за угадывавшихся на нем совершенных черт спокойного благородства, неукротимо стремившихся проявиться, но еще окончательно не оформившихся.

Судя по ее грации, одновременно дерзкой и изысканной, она принадлежала к тому типу американских девушек, который заставлял мужчину, не принесенного ей в жертву, задуматься: сколько же жертв принесли низшие классы Англии в прошлом веке, чтобы создать такой правящий класс!

Двое юношей, выскочивших из воды ей навстречу, выглядели совершенными пустышками — но с чрезвычайно широкими плечами. Она улыбнулась им — впрочем, довольно холодно, ведь большего они и не заслуживали, — так улыбаться она будет им всем, до тех пор, пока не перестанет бороться с судьбой и не выберет одного из них, который и станет отцом ее детей. Но пока это не случилось, Генри Марстону было приятно смотреть, как ее руки, подобно крылатым рыбам, разрезали воду, когда она плыла кролем; как выгибалось и распрямлялось ее тело, когда она прыгала с вышки; как она весело отбрасывала назад свои мокрые волосы, когда ее голова неожиданно появлялась на поверхности воды.

Юноши прошли совсем рядом.

— Они плещутся в воде. Затем они едут куда-нибудь еще и плещутся в другой воде. Они месяцами живут во Франции и вряд ли смогут назвать тебе имя президента. Таких паразитов Европа не видела уже сотни лет! — сказала Шопетт.

Но Генри резко поднялся, и в тот же момент все люди на пляже неожиданно оказались на ногах. Что-то случилось там, в воде, между пустым плотом и берегом. На поверхности воды изредка показывалась голова, но девушка не плыла — она кричала слабым и испуганным голосом: «Au secours! Помогите!»

— Генри! — крикнула Шопетт. — Стой, Генри!

В полдень на пляже практически никого не было, но Генри и еще несколько человек уже бежали к морю; двое молодых американцев услышали крики, развернулись и побежали за ними. В одно неистовое мгновение полдюжины голов уже качалось на воде. Шопетт все еще цеплялась за свой зонтик, но в то же время пыталась в отчаянии заломить руки и бегала по пляжу, крича: «Генри! Генри!»

Появлялись все новые и новые помощники, и толпа вокруг двух распростертых на берегу тел разрасталась. Юноша, вытащивший из воды девушку, быстро привел ее в чувство, — но гораздо больше времени пришлось провозиться с Генри, который наглотался воды — ведь он никогда не учился плавать.

II

— Вот человек, который не знал, умеет ли он плавать, потому что никогда раньше не пробовал.

Улыбнувшись, Генри поднялся со своего шезлонга. Прошел день, и спасенная девушка снова появилась на пляже вместе со своим братом. Она улыбнулась Генри, но без всякой признательности — скорее из обычной вежливости.

— Кажется, теперь я перед вами в долгу и должна хотя бы научить вас держаться на воде, — сказала она.

— Был бы вам благодарен. Я как раз думал об этом вчера, как раз перед тем, как погрузился под воду в десятый раз.

— Теперь вы можете мне доверять. Я обещаю больше никогда не есть шоколадное мороженое перед плаванием.

Она продолжила свой путь к воде, и Шопетт спросила:

— Как ты думаешь, не пора ли нам уезжать? Между прочим, такая жизнь начала мне надоедать.

— Мы останемся здесь, пока я не научусь плавать. И мальчики тоже.

— Очень хорошо. Я видела в лавке чудесный синий купальный костюм за 50 франков, и я куплю его тебе сегодня вечером.

Нездорово-белый, с брюшком, Генри, держа за руки своих сыновей, погрузился в воду. Маленькие волны стремительно напрыгнули и зашатали его, и мальчики завизжали от восторга. А волны, торопливо возвращаясь обратно в море, грозно завивались вокруг его ног. Зайдя чуть подальше, он стоял по пояс в воде вместе с другими устрашенными в душе купальщиками, наблюдая, как более смелые ныряли с вышки на плоту и надеясь, что когда девушка начнет исполнять свое обещание, что-нибудь ей все-таки помешает.

— Сначала я научу вашего младшего. Вы посмотрите, а затем попробуйте сами.

Он барахтался в воде. Вода залилась ему в нос, и в носу начало покалывать; затем он перестал что-либо видеть; и, наконец, когда он вышел на берег, он обнаружил, что вода залилась в его уши и часами переливалась туда-сюда внутри, треща, как береговая галька. Солнце открыло его для себя и сдирало длинные полоски пергаментной кожи с плеч, покрыв волдырями его спину так, что он пролежал в лихорадке несколько ночей. Через неделю он плавал — мучительно, задыхаясь и не очень далеко. Девушка научила его плавать кролем, и он увидел, что его грудь была устаревшей, изношенной машиной, которая действовала медленно, находясь под властью инерции. Шопетт однажды застала его разглядывающим свое загорелое лицо в зеркале. Он был совершенно очарован своим новым образом. Младший сын подхватил какую-то легкую кожную инфекцию из-за того, что все время загорал на песке, и это вывело его из состязания. Но однажды Генри в отчаянной борьбе с морем сумел все-таки доплыть до плота и из последних сил втянул себя на него.

— Ну, вот, — сказал он девушке, отдышавшись. — Завтра мы уезжаем из Сен-Жана.

— Жаль.

— А что вы собираетесь делать?

— Мы с братом собираемся поехать в Антиб — там можно плавать до конца октября. А затем во Флориду.

— Плавать? — улыбнувшись, спросил Генри.

— Ну, да. Мы будем плавать.

— А зачем вы плаваете?

— Чтобы очиститься, — неожиданно ответила она.

— Очиститься от чего?

Она нахмурилась.

— Я не знаю, почему я так сказала. Но в море я чувствую себя чище.

— Американцы слишком щепетильны на этот счет, — заметил Генри.

— Как это — слишком?

— Я хотел сказать, что мы чересчур разборчивы даже в чистке своей грязи.

— Ну, я не знаю…

— Но скажите мне, почему вы…

Генри остановился на полуслове, удивившись тому, что пришло ему в голову: он собирался попросить ее объяснить ему множество других вещей — объяснить, что такое «чистый» и «нечистый», объяснить, что есть настоящее, а что всего лишь слова, — другими словами, он хотел, чтобы она открыла ему дверь в другую жизнь. В последний раз взглянув в ее глаза, полные таинственных секретов, он понял, как сильно будет он скучать по этим утренним часам, когда он никак не мог понять, что интересовало его больше: то ли сама девушка, то ли то, что она олицетворяла собой его вечно новую, вечно изменяющуюся Родину.

— Итак, — сказал он Шопетт вечером, — мы уезжаем завтра.

— В Париж?

— В Америку.

— Ты имеешь в виду, что я еду с тобой? И дети тоже?

— Да.

— Но это абсурд! — запротестовала она. — В последний раз это обошлось нам во столько же, во сколько нам обычно обходится шесть месяцев жизни здесь. И нас было только трое! Сейчас, когда у нас наконец-то наладились дела…

— Вот именно. Я устал налаживать дела с помощью твоей скупости и экономии на иголках. Я должен зарабатывать гораздо больше. Знаешь, американцы без денег чувствуют себя ущербными.

— Ты имеешь в виду, что мы будем жить там?

— Скорее всего.

Они посмотрели друг на друга и Шопетт стало ясно, что все решено окончательно. Все эти годы, непрестанно адаптируясь, он жил ее жизнью — меняя запутанную мораль своей страны на традиции, мудрость и пресыщенность старой Франции. После того происшествия в Париже — когда всё уже, казалось, было прощено и забыто — он стал цепляться за дом как за что-то не связанное с прихотями любви. И только сейчас, когда он начал буквально излучать здоровье — чего с ним не бывало уже многие годы, он осознал свою подлинную реакцию. Он освободился. За все эти потерянные для него годы он впервые получил назад свою мужественность, переданную на хранение маленькой мудрой провансальской девушке восемь лет назад.

Она сопротивлялась еще лишь мгновение.

— Ты получил хорошую должность, и у нас наконец-то появились настоящие деньги. Ты знаешь, что здесь жить дешевле.

— Мальчики скоро подрастут, и я не хочу, чтобы они учились во Франции.

— Я вижу, ты все уже решил, — всхлипнула она. — Но ты отдаешь себе отчет в том, что американское образование поверхностно и полно глупых и ненужных причуд. Ты хочешь, чтобы наши дети были похожи на тех двух придурков с пляжа?

— Возможно, я думал только о себе, Шопетт. Человек, который, едва выйдя из колледжа восемь лет назад, положил в банк ценные бумаги, сейчас путешествует по Европе в десятитысячедолларовых машинах. Раньше мне на это было наплевать. Я говорил себе, что моя жизнь гораздо интереснее потому, что я знал, что «лобстер по американски» на самом-то деле нужно называть «лобстер по армерикански». Вероятно, удовольствия от этих знаний я больше не получу.

Она вся сжалась.

— Если это причина…

— Решай сама. Я начинаю новую жизнь.

Шопетт на минуту задумалась.

— Ну, если моя сестра присмотрит за квартирой…

— Конечно!

У него прибавилось энтузиазма.

— Есть кое-что, что тебе там наверняка понравится — у нас будет прекрасный автомобиль, и довольно скоро; одна из этих новинок — электрический ледник, и разные забавные машинки, которые работают вместо слуг. Там тебе не будет плохо. Ты научишься играть в гольф и целыми днями болтать о детях. Кроме того, там много синематографов.

Шопетт вздохнула.

— Сначала, наверное, тебе будет немного непривычно, — признал Генри, — но там еще сохранились хорошие повара-негры, и у нас наверняка будет целых две ванных комнаты.

— Я не умею мыться сразу в двух.

— Научишься.

Месяцем позже, когда они входили в пролив Те-Нарроус и слева по борту появился прекрасный белый монумент, возведенный на острове Свободы, в горле у Генри от радости встал комок, и ему захотелось крикнуть Шопетт и всем иностранцам, вышедшим на палубу, чтобы посмотреть на статую: «Смотрите! Смотрите!! Вот она! Теперь и вы её видите!»

III

Три года спустя Генри Марстон вышел из своего кабинета в конторе «Табачной компании Калумета» и прошел через холл в кабинет судьи Уотерберри. Генри слегка постарел, его лицо стало чуточку жестче. Костюм в белую полоску не мог скрыть незначительной полноты.

— Заняты, судья?

— Заходи, Генри.

— Я собираюсь завтра на море, чтобы поплавать и сбросить пару фунтов. Мне хотелось бы поговорить с вами перед отъездом.

— Дети едут с вами?

— Да, конечно.

— А Шопетт, наверное, едет за границу?

— Не в этом году. Думаю, она поедет с нами, если только не останется здесь, в Ричмонде.

Судья подумал: «Не может быть никаких сомнений, что он все знает». Он ждал продолжения.

— Я хотел сказать вам, судья, что я увольняюсь в конце сентября.

Стул скрипнул, когда судья от неожиданности с него соскочил.

— Выходишь из дела, Генри?

— Не совсем так. Уолтер Росс хочет вернуться на родину; позвольте мне занять его место за границей.

— Мальчик мой, ты знаешь, сколько мы платим Уолтеру Россу?

— Семь тысяч в год.

— А ты получаешь двадцать пять.

— Вероятно, вы слышали, что я немного выиграл на бирже, — неохотно признался Генри, недовольный таким вниманием к его личным делам.

— До меня доходили слухи, но я не знаю, много ли у тебя — я слышал всё что угодно, начиная от пары тысяч и кончая полумиллионом.

— Да, что-то около того.

— Так зачем тебе работать за какие-то семь тысяч? Шопетт тоскует по родине?

— Нет. Мне кажется, что Шопетт здесь понравилось. Она изумительно быстро адаптировалась.

«Он знает, — подумал судья. — Он хочет убежать».

После того, как Генри ушел, судья посмотрел на портрет своего деда, висевший на стене. В старые времена такие вопросы решались проще. Обычная дуэль на рассвете, где-нибудь на Уоттонском лугу. Если бы и сегодня всё было так, это сыграло бы на руку Генри.

Шофер подвез Генри к парадному входу выстроенного под старину особняка в новом загородном квартале. Оставив свою шляпу в холле, Генри пошел прямо на боковую веранду.

Из-за качающихся портьер с вежливой улыбкой выглянула Шопетт. Благодаря постоянным заботам о своем лице и развившейся у нее привычке скрывать свои чувства под маской добродушия, она вполне могла сойти за коренную американку. Южные словечки, которые иногда проскакивали сквозь ее французский акцент, добавляли ей изысканности и шарма; до сих пор еще находились студенты колледжей, которые принимали ее за дебютантку на балах.

Генри кивнул мистеру Чарльзу Визе, развалившемуся на плетеном стуле со стаканом виски с содовой в руке.

— Я хочу поговорить с вами, — сказал Генри, сев на другой стул.

Визе и Шопетт обменялись быстрыми взглядами перед тем, как взглянуть на Генри.

— Вы холостяк, Визе, — сказал Генри. — Почему бы вам и Шопетт не пожениться?

Шопетт выпрямилась, сидя на стуле; ее глаза сверкнули.

— Подожди!

Генри снова повернулся к Визе.

— Я не обращал на это внимания почти год — пока приводил в порядок свои финансовые дела. Но ваша последняя «великолепная» идея заставила меня почувствовать некий дискомфорт: как будто я ненароком наступил в дерьмо, — я больше не хочу сталкиваться с подобным.

— Что вы имеете в виду? — осведомился Визе.

— Вы наняли детектива, чтобы следить за мной во время поездки в Нью-Йорк. Я предполагаю, что вы это сделали с намерением получить что-нибудь компрометирующее меня для бракоразводного процесса. Мне очень жаль, но вы выбросили свои деньги на ветер.

— Я не знаю, с чего это вам взбрело в голову, Марстон; вы…

— Не лгите!

— Сэр… — начал было Визе, но Генри нетерпеливо прервал его:

— Не нужно называть меня «Сэр» и не нужно на скорую руку вгонять себя в ярость. Я вовсе не до смерти напуганный воришка в обкаканых штанишках! Я не хочу никаких сцен; я вовсе не лелею своих чувств и знаю, чего хочу. Мне нужен развод.

— Ну разве ты не мог начать разговор по другому? — всхлипнула Шопетт, путая английские и французские слова. — Неужели мы не могли поговорить об этом наедине, если уж ты вбил себе в голову, что ненавидишь меня?

— Подождите с упреками; мы всё можем великолепно устроить прямо сейчас, — вмешался Визе. — Шопетт также, как и вы, хочет развестись. Ее не удовлетворяет жизнь с вами, и единственной причиной, по которой этот брак до сих пор продолжался, было то, что она — настоящая идеалистка. Вы, кажется, об этом и не догадывались, но это — чистая правда. Она не могла заставить себя разрушить семейный очаг.

— Очень трогательно, — Генри смотрел на Шопетт с неприкрытой иронией. — Но давайте опустимся с небес на землю и посмотрим на факты. Мне хотелось бы обо всем договориться перед тем, как я уеду во Францию.

Визе и Шопетт обменялись взглядами.

— Все очень просто, — сказал Визе. — Шопетт не нужно ни цента ваших денег.

— Я знаю. То, что ей нужно — это дети. И мой на это ответ: детей я вам не отдам!

— Какой же ты гадкий! — всхлипнула Шопетт. — Неужели ты мог вообразить, что я хоть на секунду откажусь от своих детей?

— Чего вы хотите, Марстон? — спросил Визе. — Взять их с собой во Францию и сделать их несчастными эмигрантами?

— Конечно, нет. Они поступят в школу Св.Реджиса, а затем в Йель. И я вовсе не собираюсь запрещать им видеться с матерью, если только ей этого захочется — правда, если судить по тому, сколько раз она виделась с ними в этом году, встречи не будут слишком частыми. Но я настаиваю на том, чтобы официально только я имел право окончательно распоряжаться их судьбами.

— Но почему? — дружно спросили они.

— Из-за семьи.

— Что, черт возьми, хотите вы этим сказать?

— Я лучше отдам их в ученики к какому-нибудь торгашу, чем позволю им воспитываться в такой семейке, какой обещает стать ваша!

На мгновение воцарилась тишина. Неожиданно Шопетт вскочила, схватила стакан со стола и выплеснула его содержимое Генри в лицо. После чего, нервно всхлипывая, рухнула на канапе.

Генри стер с лица платком капли джина и остался стоять.

— Я боялся этой минуты, — сказал он, — но мне кажется, что теперь моя позиция вам ясна.

Он поднялся в свою комнату и прилег на кровать. На протяжении этого года он провел десятки бессонных ночей, прокручивая в своей голове различные варианты решения проблемы сохранения детей без применения услуг адвокатов, — он никак не мог заставить себя к ним прибегнуть! Он знал, что дети нужны Шопетт только для того, чтобы не показаться «подозрительной» — или даже «declassee»! — своей французской родне. Полностью соглашаясь с объективностью, свойственной родовитым семействам, Генри видел, что ее мотивация была обоснованной. Кроме того, мать его сыновей не должна была быть замешана ни в каких громких скандалах — это обстоятельство и выразилось в том, что сегодняшний вызов на поединок оказался безрезультатным.

Когда трудности становились непреодолимыми и неизбежными, Генри искал успокоения в плавании. Три года плавание было для него чем-то вроде убежища, и он скрывался, подобно тому, как некоторые с головой погружаются в музыку или пьянство. Уезжая на недельку к морю, он достигал точки, в которой мог решительно отбросить от себя все мысли, — чтобы выйти из воды обновленным и полностью очистившимся. Там, далеко, за прибрежными бурунами, он мог с приятной безличностью тюленя часами смотреть на зелено-коричневую береговую линию Старой Виргинии. Груз несчастливой женитьбы спадал, как только его тело попадало в жизнерадостные волны, и он снова оказывался в своих детских снах. Иногда ему казалось, что друзья его юности плывут рядом с ним; иногда, когда рядом с ним плыли его сыновья, ему казалось, что они вместе отправляются куда-то далеко — прямо вперед по лунной дорожке. «Американцы, — любил он говорить — должны рождаться с плавниками», — и, возможно, так оно и было — ведь деньги можно рассматривать как некие плавники… В Англии понятие «собственность» жестко привязано к месту, но американцы — неугомонные и неукоренённые — нуждаются в плавниках и крыльях. Даже в американском образовании история — и вообще прошлое — стоят на самом последнем месте, — и такое образование напоминает подготовку к полету, который был бы невозможен с тяжелым багажом традиций и грузом прошлого.

Эти мысли, рождавшиеся у Генри следующим вечером, в воде, заставили его снова подумать о детях; он развернулся и медленным брассом поплыл обратно к берегу. Сильно устав, задыхаясь, он взобрался на плот, чтобы отдохнуть и, оглядевшись, увидел знакомые глаза. Через мгновение он уже разговаривал с девушкой, которую пытался спасти четыре года назад.

Он был чрезвычайно обрадован. Он даже не представлял себе, как живо он ее запомнил. Она была родом из Виргинии — он мог бы догадаться об этом и за границей: ее кажущиеся лень и беспечность скрывали за собой учтивость и внимание, обусловленные хорошим, свободным от условностей, воспитанием, основанным на доброте и уважении к людям. В первый раз услышав, как ее зовут, он немедленно вспомнил это имя — ее предки были одними из первых колонистов на Восточном побережье, это было «благородное» имя.

Лежа на солнышке, они болтали как старые друзья — не о скачках, манерах и прочем светском вздоре, который очень занимал Шопетт в разговорах с Генри — а, скорее, так, будто всё это было уже давным-давно обговорено и ко всему этому они относились абсолютно одинаково. Они говорили о том, что они любят; о том, что им нравится. Она показала ему «низкий» и «высокий» прыжки с огромной вышки — и он безуспешно попытался их повторить, и это было очень смешно! Они говорили о том, что им нравятся устрицы, и она рассказала ему, что лежа на плоту, из-за своеобразной акустики над водой, можно было развлекаться подслушиванием разговоров, происходящих на крыльце отеля. Они попробовали и услышали, что говорили две дамы за чаем:

— Да, в Лидо…

— Да, в Эйсбери-Парк…

— О, милочка, он царапался и царапался всю ночь; он только царапался и царапался…

— Моя дорогая, в Довиле…

— …царапался и царапался всю ночь напролет.

Через некоторое время море стало того темно-синего цвета, который оно приобретает лишь в четыре часа пополудни; и девушка рассказала ему, как в девятнадцать лет она развелась с испанцем, который запирал её в отеле, когда уходил куда-нибудь на всю ночь.

— И это было всего лишь одной из причин, — просто сказала она. — Но давайте поговорим о чем-нибудь более веселом… Как поживает ваша прекрасная супруга? И мальчики? Научились ли они плавать? Может, пообедаем сегодня вместе?

— Боюсь, что сегодня не смогу, — сказал Генри, заколебавшись на мгновение. Он не должен допустить ни одного — даже самого невинного — промаха, который мог бы снабдить Шопетт оружием против него; и с чувством отвращения он вдруг подумал о том, что — вполне возможно! — сегодня вечером за ним будут следить. И он был рад своей осмотрительности.

Когда мальчики ушли спать, Генри и Шопетт расположились за кофе на веранде отеля.

— Не мог бы ты объяснить мне, почему я не имею права хотя бы на половину забот о моих собственных детях? — начала Шопетт. — Мне кажется, что такая мстительность тебе не к лицу.

Объяснить ей это было для Генри трудной, практически нерешаемой, задачей. Он еще раз повторил ей, что она сможет видеться с детьми, когда ей только это будет угодно; но что он — и только он! — должен иметь полный контроль над ними в силу определенных — возможно, старомодных — убеждений. Наблюдая, как ее лицо понемногу, минута за минутой, ожесточалось, он понял, что объяснять ей что-либо бесполезно, и остановился. Она скорбно вздохнула.

— Я хотела дать тебе шанс объясниться перед тем, как придет Чарльз.

Генри сел на стул.

— Он что, сейчас сюда придет?

— Да. И я думаю, что твой эгоизм получит хорошую встряску, Генри. Тебе придется иметь дело не со слабой женщиной!

Когда спустя час на крыльце появился Визе, Генри увидел, что губы его были белы, как мел, лоб горел румянцем, а в глазах читалась уверенность победителя. Он был готов к действиям и не хотел терять ни минуты времени.

— У нас есть что сказать друг другу, сэр, и поскольку здесь невдалеке стоит моя моторная лодка, мне кажется, что она будет самым подходящим местом для разговора.

Генри холодно кивнул в знак согласия; пятью минутами позже все трое уже сидели в лодке, направлявшейся по широкой лунной дорожке в глубь бухты Хэмптон-Роадс. Ночь выдалась тихой, и когда лодка удалилась на полмили от берега, Визе перевел двигатель на отметку «тихий ход»; казалось, что лодка просто дрейфует — без всякой цели и направления. Тишину нарушил резкий голос Визе:

— Марстон, я хочу поговорить с вами напрямик. Я люблю Шопетт и это не вызывает у меня никаких угрызений совести. Такие вещи и раньше случались на Земле. Думаю, что вы это понимаете. Единственная сложность — это вопрос о том, кому достанутся дети Шопетт. Вы, кажется, решили постараться и все-таки забрать их от матери, которая их выносила и выкормила, — Визе произносил слова, подчеркивая каждое из них как радиодиктор, — но вы не учли одного обстоятельства, и это обстоятельство — я сам, собственной персоной! Не приходилось ли вам слышать, что в настоящий момент я являюсь одним из самых богатых людей в Виргинии?

— Да, я наслышан об этом.

— Что ж, деньги — это сила, Марстон. Я повторяю, сэр: деньги — это сила!

— И об этом я тоже слышал. На самом деле, это уже не новость, Визе.

Даже под слабым светом Луны Генри заметил, что лоб Визе стал почти что малиновым.

— Ну, что ж, вы услышите об этом ещё не раз, сэр. Вчера вы захватили нас врасплох, и я был не готов дать вам отпор — поэтому вы и смогли безнаказанно нагрубить Шопетт. Но сегодня утром я получил письмо из Парижа, которое освещает всё дело в новом свете. Мне прислали заключение специалиста по психическим заболеваниям, в котором он признает вас душевнобольным и неспособным вести опеку над детьми. Этот врач осматривал вас во время вашего нервного срыва четыре года назад.

Генри недоверчиво рассмеялся и посмотрел на Шопетт, почти ожидая, что сейчас рассмеется и она; но она отвернулась от него, тяжело дыша через приоткрытые губы. Неожиданно он понял, что Визе говорит правду, что с помощью какой-то невероятной взятки ему удалось добыть такой документ и сейчас безо всяких угрызений совести он собирался его использовать.

На мгновение Генри покачнулся, как будто его ударили. Откуда-то со стороны он услышал собственный голос: «Это самое смешное из всего, что я когда-либо слышал», и голос Визе: «Больным не всегда говорят о том, что они больны».

Неожиданно Генри захотелось рассмеяться — на одно кошмарное мгновение он задумался, а не было ли хоть маленького кусочка правды в утверждении Визе. Он повернулся к Шопетт, но она настойчиво избегала его взгляда.

— Как ты могла, Шопетт…

— Мне нужны мои дети, — начала она, но Визе быстро перебил ее:

— Если бы вы мыслили разумно, Марстон, нам не пришлось бы прибегнуть к этому шагу.

— Пытаетесь убедить меня, что придумали этот грязный трюк вчерашним вечером?

— Разумный человек готов ко всему в разумных пределах. Конечно, если вы будете разумным, нам не нужно будет использовать эту бумагу.

В его голосе неожиданно послышались почти что отечески-добрые нотки:

— Будьте мудрее, Марстон. На вашей стороне всего лишь упрямое предубеждение; на нашей — сорок миллионов долларов. Не выставляйте себя дураком. Позвольте мне повторить: деньги — это сила. Вы жили за границей так долго, что уже склонны недооценивать этот факт. Деньги создали эту страну, построили ее величественные и прекрасные города, создали ее промышленность, покрыли ее металлической паутиной железных дорог. Деньги ставят на службу человеку силы природы, создают машины и заставляют их работать тогда, когда деньги приказывают: «Работай!», и останавливаться тогда, когда деньги приказывают: «Стой!»

Как будто подчиняясь только что прозвучавшей команде, двигатель неожиданно издал громкий хрип и замолк.

— Что случилось? — заволновалась Шопетт.

— Ничего страшного.

Визе нажал на педаль.

— Я повторяю, Марстон, что деньги… Аккумулятор разрядился. Минутку, я сейчас заведу мотор вручную.

И он пытался завести его изо всех сил на протяжении пятнадцати минут, а лодка тем временем спокойно покачивалась на воде.

— Шопетт, открой ящик, который у тебя за спиной, и поищи там ракетницу.

Шопетт ответила, что ракетницы там нет, и нотка паники закралась в ее голос. Визе испытующе посмотрел на берег.

— Кричать бесполезно; мы, должно быть, в полумиле от берега. Нам просто придется подождать здесь, пока какое-нибудь судно не подойдет к нам поближе.

— Вряд ли мы кого-нибудь дождемся, — заметил Генри.

— Почему же?

— Мы двигаемся прямо из бухты. Как бы это вам объяснить… волны несут нас в океан.

— Это невозможно, — резко сказала Шопетт.

— Видишь те два огонька на берегу — сейчас один пройдет мимо другого. Видишь?

— Сделай хоть что-то! — взвыла Шопетт, и затем неожиданно разразилась тирадой на французском: «Ah, c’est epouvantable! N’est-ce pas qu’il y a quelque chose qu’ou peut faire?»

Между тем волнение усилилось, а лодка продолжала дрейфовать по направлению к океану. Смутные силуэты двух кораблей прошли мимо, но они были довольно далеко и никак не отреагировали на все их крики.

На востоке, на фоне темного неба, мигал маяк — но нельзя было угадать, насколько близко к нему они должны были проплыть.

— Кажется, все наши трудности будут скоро улажены, — сказал Генри.

— Какие трудности? — спросила Шопетт. — Ты имеешь в виду, что нам ничего не удастся сделать? И что мы и дальше будем сидеть здесь и просто плыть в океан?

— По крайней мере, вопрос с детьми решится гораздо проще.

Он слегка поежился, когда Шопетт начала горько всхлипывать, но больше ничего не сказал. У него начала прорисовываться смутная идея.

— Слушайте, Марстон, вы умеете плавать? — нахмурившись, спросил у него Визе.

— Да, но Шопетт не умеет.

— Я имел в виду не это, я тоже не умею. Если вы умеете, то сможете доплыть до берега и вызвать спасателей — чтобы за нами прислали лодку.

Генри обозревал темный удаляющийся берег.

— Слишком далеко, — сказал он.

— Но ведь можно попробовать! — сказала Шопетт.

Генри покачал головой.

— Слишком рискованно. Кроме того, слишком мало шансов, что лодку найдут в темноте.

Маяк остался далеко позади по левому борту, за пределом слышимости. Еще один маяк, уже последний, смутно вырисовывался в полумиле от них.

— Мы сможем доплыть до Франции, как знаменитый Гербальдт, — заметил Генри. — Но тогда мы, конечно же, окажемся в эмиграции — и Визе это не понравится — правда, Визе?

Визе, неистово возившийся с двигателем, взглянул на Генри.

— Посмотрим, что у вас с ним получится, — сказал он ему.

— Я совсем не разбираюсь в механизмах, — ответил Генри. — Кроме того, я хочу сказать вам, что единственный выход в данной ситуации целиком и полностью зависит от меня. Но как только я вспоминаю, что вы оба оказались подлыми до такой степени, что собирались использовать это заключение и получить детей на таком основании — у меня сразу пропадает желание жить дальше. Мы все потерпели неудачу в жизни: я — как глава семьи, Шопетт — как жена и мать, а вы, Визе — как человек, в котором нет ничего человеческого. И это просто замечательно, что мы уйдем из жизни все вместе!

— Не время для речей, Марстон.

— О, я думаю, что время как раз подходящее! Как насчет еще одного панегирика на тему «деньги — это сила»?

Шопетт неподвижно сидела на носу лодки; Визе стоял над двигателем, нервно покусывая губы.

— Кажется, мы пройдем довольно далеко от этого маяка.

Ему в голову неожиданно пришла идея.

— Вы могли бы доплыть до него, Марстон?

— Конечно, мог бы! — воскликнула Шопетт.

Генри посмотрел, оценивая расстояние.

— Да, я могу. Но я не поплыву.

— Ты должен!

И он снова размяк, услышав плач Шопетт; одновременно он понял, что время пришло.

— Все зависит от исхода одного небольшого дельца, — быстро сказал он. — Визе, у вас есть с собой «вечное перо«?

— Да. Для чего оно вам?

— Если вы собственноручно напишете и подпишете пару сотен слов под мою диктовку, я поплыву к маяку и постараюсь вам помочь. Если вы этого не сделаете — и да поможет мне Бог! — мы просто продолжим свой дрейф в океан. Кроме того, я советую вам решать побыстрее!

— Да всё что угодно! — резко запричитала Шопетт. — Делай то, что он говорит, Чарльз; он никогда не говорит просто так! О, прошу тебя, решайся скорее!

— Я сделаю то, что вы хотите, — голос Визе дрожал. — Только ради Бога, отправляйтесь в путь! Что вам нужно? Соглашение об опеке? Я даю вам свое слово чести…

— Сейчас не время для шуток, — резко оборвал его Генри. — Возьмите этот лист и пишите.

Две страницы, которые Визе написал под диктовку Генри, содержали отказ от всех прав на детей для него и Шопетт «отныне и навеки». Когда они дрожащими руками подписали бумаги, Визе воскликнул:

— А сейчас, ради Бога, плывите — пока еще не слишком поздно!

— Осталась самая малость. Отдайте мне заключение врача.

— У меня нет его с собой!

— Вы лжете.

Визе достал бумагу из кармана.

— Напишите прямо под текстом, сколько вы за это заплатили, и подпишитесь.

Минутой позже, раздевшись до нижнего белья, со свешивающимся с шеи промасленным пакетом из-под табака, в котором лежали бумаги, Генри нырнул в воду с борта лодки и поплыл к маяку.

Поначалу вода показалась ему холодной, но понемногу он согрелся — как будто попал в объятия друга, и шелест волн казался ему ободряющим. Расстояние, которое ему предстояло проплыть, было самым большим из всех, которые он когда-либо проплывал. К тому же тело его было не тренированным — ведь он только что приехал из города; но волны счастья, захлестывавшего его изнутри, поддерживали его. Он был в безопасности, он был — свободен! Каждая клеточка его тела становилась сильнее, зная, что теперь двум его сыновьям, спящим сейчас в отеле, не грозит то, чего он боялся больше всего на свете. Очутившись вдалеке от родины, Шопетт восприняла из американской жизни только то, что потакало ее врожденному эгоизму. И если бы только она была защищена решением суда, то ей под прикрытием нелепой американской смеси из континентальных моральных законов и индейских табу было бы позволено наложить руку на его сыновей! Он потерял бы их навсегда.

Перевернувшись на спину, он заметил, что моторная лодка была уже далеко, а подмигивающий маяк — почти рядом. Он очень устал. Если человек перестает себя контролировать — и убаюканный мерным качанием волн, он почувствовал, что теряет контроль над собой — он умирает очень быстро и безболезненно, и все эти острые проблемы, ненависть, и все остальное, попросту исчезают… Но он знал, что судьба его сыновей зависела от содержимого висевшего на его шее пакета; собравшись с силами, он снова перевернулся на живот и направил всю свою энергию на достижение цели.

Двадцать минут спустя, мокрый и дрожащий, он стоял в комнате смотрителя маяка, который передавал береговому патрулю сообщение о дрейфующей в бухте лодке.

— Когда не штормит, опасность невелика, — сказал смотритель. — Сейчас они, скорее всего, уже попали в перекрестное течение от реки и дрейфуют в направлении Пейтонской Гавани.

— Да, — сказал Генри, который уже три года приезжал плавать на этот берег, — я знаю.

IV

В октябре Генри оставил детей учиться в школе и сел на пароход «Мажестик», который направлялся в Европу. Он вернулся домой, как возвращаются от великодушной и щедрой матери, получив даже больше, чем просил: деньги, выход из безвыходного положения и свежие силы, чтобы бороться за себя. Глядя с палубы «Мажестика», как город исчезает на горизонте, он почувствовал всепоглощающую признательность и благодарность за то, что Америка находилась на своем месте, что под безобразными промышленными дебрями лежала земля, все такая же щедрая и плодородная, и что в сердце непокоренного народа всё также боролись великодушие и патриотизм, выливавшиеся иногда в фанатизм, пусть крайний — но всё такой же непобедимый и неукротимый. В данный момент в седле находилось то, потерянное, предвоенное поколение — но ему было ясно, что шедшее ему на смену поколение войны было лучше; и все его прежние мысли о том, что Америка — всего лишь странная случайность, что-то вроде эксперимента Истории, поблекли и исчезли навсегда. Всё самое прекрасное в Америке одновременно являлось и самым прекрасным в мире.

Спустившись вниз, в каюту помощника капитана, он ждал, пока пассажирка, подошедшая туда первой, выяснит все, что ей хотелось узнать. Когда она обернулась, они оба вздрогнули — и он увидел, что перед ним стоит та самая девушка.

— Здравствуйте! Как хорошо, что мы снова встретились. Я только что спрашивала, когда откроется бассейн. Самое лучшее — это то, что здесь всегда можно поплавать!

— Почему вам так нравится плавать? — спросил Генри.

Она улыбнулась.

— Вы всегда спрашиваете меня об этом!

— Может, вы наконец ответите мне, если сегодня вечером я приглашу вас на ужин?

Но в тот момент, когда он отошел от девушки, он понял, что ни она, ни кто-нибудь другой никогда не смогут объяснить ему этого. Франция — это земля, Англия — это народ; но что такое Америка, в которой до сих пор больше от идеи, чем от воплощения — определить гораздо сложнее: это и могилы в Шайло, и усталые, напряженные и нервные лица ее великих сынов, и деревенские мальчишки, умиравшие в Аргонском лесу во имя того, что было забыто скорее, чем их тела забросали землею. Она — вечная готовность сердца к жертве.


Оригинальный текст: The Swimmers, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2003, 2009.

Яндекс.Метрика