Ф. Скотт Фицджеральд
Тарквиний из Чипсайда


Шум бегущих шагов: темп задают мягкие подошвы легких туфель из дорогой цейлонской кожи; за ними, на расстоянии броска камня, следуют высокие ботинки на прочной толстой подошве, две пары, темно-синие, с забрызганной грязью и отражающей неясными отблесками лунный свет позолотой.

Легкие туфли молнией проскочили залитый лунным светом открытый участок и устремились в темный лабиринт аллей, оставляя за собой всё более удаляющийся неясный шум шагов, исчезнувший где-то в кромешной тьме впереди. Появляются высокие ботинки с криво накинутыми плюмажами, над ними — обнаженные короткие клинки; слышно, как на бегу они чертыхаются и проклинают лондонские закоулки.

Легкие туфли подбегают к утонувшим в темноте воротам и продираются сквозь живую изгородь. Высокие ботинки тоже подбегают к воротам и продираются сквозь живую изгородь — впереди вдруг неожиданно возникает ночной дозор: двое солдат с пиками, свирепые с виду, как и положено ветеранам голландских и испанских походов.

Но никто не зовет на помощь. Преследуемый, задыхаясь, не падает пред стражами, судорожно хватаясь за кошель; преследователи тоже не поднимают шум, не кричат «Держи! Хватай!» Легкие туфли, как порыв ветра, проносятся дальше. Стражники чертыхаются, останавливаются и недоуменно глядят вслед беглецу, затем зловеще скрещивают пики над дорогой, поджидая высокие ботинки. Как огромная рука, тьма скрывает Луну.

Когда Луна снова выходит, в её бледном свете вновь проявляются карнизы, окна — и стражники, израненные и валяющиеся в придорожной пыли. Высокие ботинки бегут дальше, вдоль по дороге; один из них оставляет за собой цепочку темных пятен и неуклюже, на бегу, перевязывает рану дорогим кружевом, сорванным с шеи.

Стражникам сегодня не повезло: сегодня был день Сатаны, и, кажется, тот, кто был еле виден впереди, тот, кто перескочил через забор у калитки, и был самим чертом. Больше того, противник явно чувствовал себя как дома в этой части Лондона, которая, казалось, была специально создана для его низких целей, поскольку дорога, как на картинке, все более сужалась, а дома становились все ниже и ниже, создавая идеальные закоулки для засад, убийств и их театральных сестер — внезапных смертей.

Всё дальше по длинным извилистым тропинкам продвигалась жертва и гончие, то исчезая, то появляясь в лунном свете, как фигуры на бесконечной неровной шахматной доске. Преследуемый беглец, уже потерявший по дороге свою короткую кожаную куртку и почти ослепленный падающими со лба каплями пота, начал в отчаянии осматриваться вокруг. И тотчас же внезапно замедлил бег, пробежал немного назад и нырнул в боковую аллею, такую темную, что, казалось, и Луна, и Солнце не заглядывали туда с тех самых пор, когда с этого места со скрежетом сполз последний ледник. Через пару сотен ярдов он остановился и втиснулся в нишу в стене, съежившись и затаив дыхание, как гротескное изваяние, бесплотное и незаметное в темноте.

Высокие ботинки, две пары, приблизились, поравнялись с ним, пробежали мимо, через двадцать ярдов остановились; их обладатели шепотом обменялись глухими фразами:

— Я все время слышал его; он остановился.

— Шагов двадцать назад.

— Он спрятался.

— Будем держаться вместе, и мы его прирежем.

Голоса смолкли, слышался только шорох шагов, но обладатель легких туфель не стал ждать продолжения беседы — в три прыжка он пересек аллею, подпрыгнул, на мгновение задержавшись на вершине стены, как огромная птица, и исчез, как будто голодная ночь одним движением проглотила его.

II

Читал в постели, за обедом,
Читал везде — живых не ведал
И жил, лишь мертвецов любя.
До смерти зачитал себя!

Любой посетитель старинного кладбища, заложенного во времена Джеймса Первого и расположенного недалеко от Пэт-Хилл, повторит вам наизусть эти вирши — без сомнения, являющиеся одной из худших эпитафий, начертанных во времена королевы Елизаветы на гробнице Уизела Кэстера.

Как расскажет вам историк, он скончался тридцати семи лет от роду, но, поскольку этот рассказ начался с совершенно определенного момента — а именно, с ночной погони — мы обнаружим его в добром здравии, погружённым в чтение. Он был близорук, с явственно выделявшимся брюшком, плохо сложен и — прости, Господи — с виду ленив. Но эпоха есть эпоха, и во времена правления Елизаветы, милостью Лютера и королевы английской, никто не мог не заразиться искрой читательского энтузиазма. Ведь каждый приход Чипсайда издавал собственный Magnum Folium (или журнал) наполненный новейшими «белыми» стихами; содружество актеров Чипсайда без всяких раздумий ставило что угодно, лишь бы пьеса отличалась «от этих реакционных мираклей», а новый перевод Библии выдержал уже семь «массовых» изданий за последние семь месяцев.

И вот Уизел Кэстер (который в юности ходил в море) теперь стал неутомимым читателем, не пропускавшим ни единого слова, начерченного на бумаге и попавшего в его руки: он читал манускрипты о священном огне дружбы; за обедом просматривал молодых поэтов; он шатался у лавок, публиковавших и продававших Magna Folia, и внимательно слушал диспуты молодых драматургов, нередко переходившие в брань, с язвительными и злобными обвинениями друг друга — нередко за глаза — в плагиате и вообще во всех смертных грехах.

Сегодня перед ним была книга — или, лучше сказать, работа — в которой, как он предполагал, несмотря на некоторую необычность стиха, можно было обнаружить замечательную в своем роде политическую сатиру. В дрожащем свете свечи перед ним лежала «Королева фей» Эдмунда Спенсера. Продравшись сквозь одну песнь, он принялся за следующую:

Легенда о Бритомартис, или о Целомудрии

Мне не хватает слов, чтобы воспеть
Великую из многих добродетель,
Что «целомудрием» зовется в мире…

Внезапно на лестнице послышался шорох шагов, со скрипом растворилась настежь хлипкая дверь и в комнату ввалился человек: тяжело дышащий, всхлипывающий мужчина без куртки в полуобморочном состоянии.

— Уизел, — речь давалась ему с трудом, — спрячь меня где-нибудь, во имя Девы!

Кэстер встал, аккуратно закрыл книгу и со скептическим выражением запер дверь на засов.

— Меня ищут! — воскликнул обладатель легких туфель. — Клянусь, двое полоумных с клинками пытались превратить меня в фарш, и это им едва не удалось! Они видели, как я перепрыгнул через стену во двор.

— Для того, чтобы надежно оградить тебя от возмездия человечества, потребуется несколько батальонов, вооруженных мушкетонами, а также две или три Армады, — произнес Уизел, с любопытством глядя на него.

Обладатель легких туфель удовлетворенно улыбнулся. Его судорожные вдохи постепенно сменились обычным учащенным дыханием; испуг нагоняемой жертвы уступил место смятенной иронии.

— Я несколько удивлен, — продолжил Уизел.

— Две такие ужасные гориллы…

— Выходит, всего их было три.

— Только две, если ты меня им не выдашь. Давай, давай скорее! Они через мгновение будут уже на лестнице!

Уизел вытянул из кучи хлама в углу старое копье без наконечника, приставил его к высокому потолку и открыл им крышку люка, ведущего на чердак.

— Лестницы нет.

Он придвинул скамейку прямо под люк, на нее вскочили легкие туфли, их обладатель присел, замешкавшись, затем присел опять и ловко прыгнул вверх. Он схватился за край люка, на мгновение повис, раскачиваясь, чтобы схватиться за край поудобнее; наконец он подтянулся и исчез во тьме наверху. Послышался шорох разбегавшихся крыс, крышка люка была водворена на место, все стихло…

Уизел вернулся к своему столу, снова открыл «Легенду о Бритомартис или о Целомудрии» и замер в ожидании.

Через минуту послышался скрип ступеней и громкий стук в дверь. Уизел вздохнул и, взяв в руки свечу, встал.

— Кто там?

— Открывай!

— Кто там?!

От резкого удара хрупкое дерево даже расщепилось у края. Уизел чуть приоткрыл дверь — дюйма на три — и высоко поднял свечу. Он собирался надеть маску робкого респектабельного гражданина, которого совершенно беспардонным образом побеспокоили в неурочный час.

— Едва лишь смог заснуть! Всего один час отдыха! Неужели это слишком много?! Неужели каждый ночной пьянчуга и…

— Молчи, болтун! Он пробежал сюда?

На ступенях узкой лестницы покачивались огромные тени двух кавалеров; в свете свечи Уизел смог рассмотреть их внимательно. Это были настоящие джентльмены в богатой одежде, но явно одевавшиеся второпях; один был серьезно ранен в руку, оба излучали ярость и ужас. Отмахнувшись от недоумевающего Уизела, они вломились в комнату и стали методично тыкать клинками во все подозрительные темные углы гостиной, а затем продолжили поиски в спальне Уизела.

— Где он спрятался? — в ярости воскликнул раненый.

— Кто «он»?

— Тот человек, не ты.

— Насколько мне известно, здесь, кроме меня, находятся еще только двое.

В следующую секунду Уизел пожалел, что открыл рот, поскольку кавалеры, как видно, потеряли чувство юмора и, кажется, собирались проткнуть его насквозь.

— Я слышал, как кто-то шел по лестнице, — поспешил добавить он, — минут пять назад, а то и больше. Верней всего, он передумал идти наверх.

Он хотел продолжать и объяснить им, что был полностью поглощен «Королевой фей», но — по крайней мере, в этот час — его гости, подобно ангелам, были совершенно равнодушны к культуре.

— Что произошло? — осведомился Уизел.

— Насилие! — ответил человек с раной на руке. Уизел отметил, что он выглядел совершенно безумным. — Моя сестра. Господи, только отдай в наши руки этого человека!

Уизел заморгал.

— Кто преступник?

— Клянусь Богом! Мы не знаем даже этого. А что это за люк наверху? — неожиданно спросил он.

— Он заколочен. Его не открывали уже несколько лет. — Он подумал о стоявшем в углу шесте, и сердце его ушло в пятки, но отчаяние притупило остроту ума визитеров.

— Тут нужна лестница, если ты не акробат, — вяло произнес раненый.

Его товарищ истерически рассмеялся.

— Акробат. Да, акробат! Ох…

Уизел удивленно смотрел на них.

— Как это ни горько, — воскликнул человек, — но именно что никто — да, никто! — кроме акробата — не смог бы уйти от нас!

Кавалер с раной на руке в нетерпении щелкнул пальцами здоровой руки.

— Нужно сходить в соседнюю квартиру — во все квартиры.

И, потеряв надежду, они ушли, хмурые, словно грозовые тучи.

Уизел закрыл и запер на задвижку дверь, затем немного постоял около неё, почувствовав укол жалости.

Приглушенное «Эй!» заставило его поднять голову. Обладатель легких туфель уже приподнял крышку люка и оглядывал комнату сверху. Лицом он напоминал веселого эльфа — полубрезгливого, полуразозленного.

— А головы они, наверное, на ночь снимают вместе со шлемами, — шепотом заметил он. — Но что касается нас с тобой, Уизел, так мы свои всегда носим на плечах.

— Да будь ты проклят, — яростно воскликнул Уизел. — Я знаю, что ты подлец, но даже половины того, что я услышал здесь, хватит, чтобы понять, что ты такая дрянь, что у меня руки чешутся проломить твой череп.

Обладатель легких туфель уставился на него, удивленно мигая.

— Во всяком случае, — сказал он спустя некоторое время, — я нахожу, что в таком положении разговор о звании невозможен.

С этими словами он опустился вниз, на мгновение повис, держась за край люка, и спрыгнул на пол, пролетев добрых семь футов.

— Один крысеныш там, наверху, долго рассматривал мое ухо с видом гурмана, — продолжил он, отряхивая руки о бриджи. — Пришлось объяснить ему на понятном всем крысам языке, что я смертельно ядовит, после чего он счел разумным удалиться.

— Ну что ж, я хочу услышать рассказ о сегодняшнем ночном разврате, — сердито произнес Уизел.

Обладатель легких туфель приставил большой палец к носу и насмешливо помахал Уизелу остальными пальцами.

— Шут гороховый! — пробормотал Уизел.

— У тебя есть бумага? — неожиданно спросил обладатель легких туфель, и затем резко добавил, — а ты писать-то умеешь?

— А почему я должен давать тебе бумагу?

— Ты хотел рассказ о ночных увеселениях. И ты его получишь, если дашь мне перо, чернила, пачку бумаги и комнату, где я смогу писать в одиночестве.

Уизел колебался.

— Уходи! — наконец сказал он.

— Как пожелаешь. Однако, ты упускаешь довольно любопытную историю.

Уизел дрогнул — его сердце было мягким, как воск — и сдался. Обладатель легких туфель прошел в соседнюю комнату со скудным запасом письменных принадлежностей и аккуратно закрыл за собой дверь. Уизел тяжело вздохнул и вернулся к «Королеве фей»; в доме снова воцарилась тишина.

III

Промчался четвертый час ночи. Пропитанная холодом и влагой тьма снаружи померкла, а комната потускнела, и Уизел, подперев руками голову, низко склонился над столом, напряженно вглядываясь в кружево рыцарей, фей и злоключений множества девиц. На узкой улице снаружи слышалось громкое фырканье драконов; когда заспанный подмастерье оружейника приступил к работе в половине пятого утра, эхо превратило громкий звон наколенников и кольчуги в шум марширующей кавалькады.

С первым лучом солнца появился туман, и когда Уизел в шесть утра на цыпочках подошел к своей скромной опочивальне и открыл дверь, комната была залита серо-желтым светом. Его гость обратил к нему пергаментно-бледное лицо, на котором, как две заглавные алые буквы, горели безумные глаза. В качестве письменного стола он воспользовался prie-dieu Уизела, придвинув к ней стул; на ней уже громоздилась внушительная стопка густо исписанных страниц. С глубоким вздохом Уизел удалился обратно к своим сиренам, обозвав себя дураком потому, что не посмел лечь в собственную постель на рассвете.

Шум шагов с улицы, брюзжащие голоса соседских старух, глухой утренний шум подействовали на него расслабляюще и, засыпая, он тяжело опустился на стул, а его мозг, перегруженный звуками и красками, продолжал переваривать заполнявшие его образы. В этом беспокойном сне он был одним из тысячи стонущих тел, поверженных под палящим солнцем, беспомощной переносицей между открытыми глазами Аполлона. Сон стремился разорвать его, царапая разум, как зазубренный нож. И когда его плеча коснулась горячая рука, он пробудился, едва не закричав, — и обнаружил, что в комнате воцарился густой туман, а его гость, серый призрак со смутными очертаниями, стоит рядом с кипой бумаг в руке.

— Думаю, что это один из самых увлекательных рассказов, пусть и не до конца отделанный. Не мог бы ты пока куда-нибудь его спрятать и, во имя Господа, позволить мне лечь спать?

Не дождавшись ответа, он швырнул бумаги Уизелу и, свалившись как мешок сена на кушетку в углу, заснул, ровно дыша; во сне у него по-детски забавно дергалась бровь.

Уизел устало зевнул и, глядя на небрежно исписанную неровным почерком первую страницу, начал негромко вслух читать:

Поругание Лукреции

Из лагеря Ардеи осажденной
На черных крыльях похоти хмельной
В Колладиум Тарквиний распаленный…


Перевод с английского © Антон Руднев, 2006, 2009.
Включает отрывок: Уильям Шекспир. Лукреция. Перевод с английского © В. Томашевский.


Примечание: Существует ранний вариант (1917) этого рассказа: Tarquin of Cheepside (1916) и его перевод на русский язык: Тарквиний из Чепсайда.


Оригинал: Tarquin of Cheapside by Francis Scott Fitzgerald


Используются технологии uCoz