Ф. Скотт Фицджеральд
«О, рыжая ведьма!»


Мерлин Грейнджер работал в книжном магазине «Перо Луны»: вы вполне могли там бывать, это прямо за «Ритц-Карлтон», на Сорок седьмой улице. Маленький магазинчик «Перо Луны» обладает — вернее, обладал — весьма романтической атмосферой: в нем царил полумрак и аромат радикализма. Интерьер подсвечивался не то захватывавшими дух ярко-красными и оранжевыми афишами и сиянием корешков специальных изданий, не то качающейся низко висящей лампой под внушительным абажуром из красного сатина, горевшей даже днем. Это был «выдержанный», как хорошее вино, магазин. Слова «Перо Луны», как вышивка, змеились над дверью. Витрины всегда были заполнены тем, что едва-едва прошло литературных цензоров: томами с темно-оранжевыми обложками, с красовавшимися на белых прямоугольниках названиями. Все здесь по приказу мудрого непостижимого мистера Мунлайта Квилла было пропитано ароматом мускуса, что создавало атмосферу не то лавки древностей в Лондоне диккенсовских времен, не то кофейни на теплых берегах Босфора.

С девяти до пяти тридцати Мерлин Грейнджер вопрошал скучающих пожилых дам в черном и юношей с темными кругами под глазами о том, «нравится ли им этот модный, ну-как-его-там…» и не хотели бы они взглянуть на первое издание? А, так вы хотите купить роман с арабом на обложке или сборник новейших сонетов Шекспира, продиктованных им из небытия мисс Саттон из Южной Дакоты… — и он презрительно фыркал. Если говорить честно, то его собственные предпочтения склонялись именно в этом направлении, однако служащему «Пера Луны» в рабочее время необходимо было носить маску пресыщенного ценителя.

Закрывая ставней витрину снаружи, попрощавшись с мистером Мунлайтом Квиллом, его помощницей мисс Мак-Крекен и секретаршей мисс Мэстерс, каждый вечер в пять тридцать он отправлялся домой к девушке по имени Каролина. Нет, он не ужинал вместе с Каролиной. Маловероятно, что Каролина согласилась бы вкушать пищу с его комода, на котором в опасной близости от деревенского сыра размещались запонки, а в стакан молока так и норовил попасть конец галстука Мерлина; он никогда не приглашал её ужинать вместе. Он ел в одиночестве. В кулинарии Брейдждорта на Пятой авеню он покупал коробку крекеров, тюбик рыбного паштета, апельсины или сосиски в маленькой банке, картофельный салат и бутылку безалкогольного напитка, нес все это в свертке в свою комнату на Пятьдесят-какой-то улице и ужинал, глядя на Каролину.

Каролина была яркой молодой особой лет девятнадцати, проживавшей на пару с дамой постарше. Она напоминала призрак — из-за того, что не существовала до того момента, когда наступал вечер. Она материализовывалась только тогда, когда около шести в её квартире зажигался свет, и исчезала не позднее полуночи. Её уютная квартирка находилась в симпатичном доме, облицованном белым камнем, прямо напротив южной окраины Центрального парка. С другой стороны её окна выходили на единственное окно единственной комнаты, занимаемой единственным мистером Грейнджером.

Он звал её Каролиной, потому что она была похожа на девушку, изображенную на обложке одноименной книги, стоявшей в «Пере Луны».

Так вот, Мерлину Грейнджеру было двадцать пять, он был худым, темноволосым, без усов, бороды и всего такого, а Каролина была ослепительно-яркой, её волосы выглядели как мерцающая темно-рыжая волна, а черты лица заставляли вас вспомнить о поцелуях — ну, знаете, вам вдруг кажется, что она выглядит точь-в-точь как ваша первая любовь, хотя, взглянув на старое фото, вы сразу же убедитесь, что это вовсе не так. Обычно она носила розовое или голубое, хотя последнее время стала надевать облегающее черное платье, которым заметно гордилась — надев его, она подолгу стояла и рассматривала что-то на стене, и Мерлин думал, что там, должно быть, располагалось зеркало. Обычно она сидела на венском стуле у окна, хотя иногда отдавала дань и chaise-longue под торшером, и, откинувшись назад, выкуривала сигарету — положение её рук в этот момент Мерлин находил чрезвычайно грациозным.

Иногда она подходила к окну и величественно замирала, глядя на улицу, потому что заблудшая Луна каплями разбрасывала по аллее внизу странный изменчивый блеск, превращая урны и бельевые веревки в живые импрессионистические образы посеребренных бочек и гигантских паучьих сетей. Мерлин, не таясь, сидел у окна, поедая деревенский сыр с сахаром и молоком, и от неожиданности так спешил схватиться за шнур жалюзи, что ронял деревенский сыр на колени, а молоко проливалось, оставляя на брюках сахарные пятна — и всё-таки он был уверен, что она видела его.

Иногда показывались и гости: мужчины в смокингах, с перекинутыми через руку пальто и со шляпами в руках, кланявшиеся и говорившие с Каролиной стоя; затем они опять кланялись и исчезали вслед за ней, по всей видимости, сопровождая её на вечеринку или на бал. Иногда приходили юноши, усаживались, курили сигареты и, кажется, пытались что-то Каролине рассказать, — а она либо сидела на венском стуле и внимательно за ними наблюдала, либо возлежала в chaise-longue под торшером и выглядела очень загадочной — и, само собой, юной.

Мерлину нравилось, когда приходили гости. Некоторых мужчин он вполне одобрял. Иных он лишь вынужденно терпел, а одного или двух даже презирал, особенно наиболее назойливого посетителя, брюнета с черной козлиной бородкой и черной, как смоль, душой, которого он, как ему смутно казалось, где-то видел, но никак не мог вспомнить, где?

Жизнь Мерлина не «ограничивалась придуманной им грезой» и это не был «счастливейший час в его жизни». Он никогда не торопился, чтобы успеть спасти Каролину «из их когтей», он даже не взял её в жены. Случилось нечто более удивительное и странное — об этом и пойдет наш рассказ. Все началось в один из октябрьских вечеров, когда она неожиданно вошла в выдержанный интерьер «Пера Луны».

Уже темнело, собирался дождь, всё было окрашено в те самые серые тона, которые наблюдаются только вечером в Нью-Йорке перед концом света. Завывал ветер, гоняя старые газеты и другой мусор, во всех окнах зажигались огни, на улицах было пустынно, а на душе тоскливо, и становилось жаль верхушки небоскребов, терявшиеся там, в темно-зеленых и серых облаках; возникало ощущение, что весь этот фарс скоро кончится, и тогда все эти здания разлетятся, как карточные домики, а кирпичи свалятся в неумолимые пыльные кучи, погребя под собой все те миллионы, которым предназначено было ветром заноситься внутрь и выноситься наружу.

По крайней мере, именно такие мысли носились в голове Мерлина Грейнджера, стоявшего у окна, выстраивая дюжину книг на витрине после ураганного визита дамы с горностаевой отделкой. Он смотрел сквозь стекло, думая о печальном: о ранних романах Г. Уэллса, о Книге Бытия, о том, как Томас Эдисон заявил, что через тридцать лет на острове не останется ни одного жилого здания, все превратится в один огромный и шумный базар; он выставил последнюю книгу, развернулся — и в магазин бесшумно вошла Каролина.

На ней был не строгий, но вполне традиционный прогулочный костюм — так он вспоминал позже. Клетчатая юбка, плиссированная «в гармошку»; мягкий, туго облегающий фигуру жакет; коричневые туфли и гетры. Ансамбль завершала шляпка, небольшая и аккуратная, похожая на верхушку чудесной коробки дорогих конфет.

Мерлин, у которого от удивления перехватило дыхание, в волнении направился к ней.

— Добрый вечер… — произнёс он и замолчал. Ведь он не знал и даже не мог предполагать, что в его жизни вот-вот должно было произойти нечто удивительное и зловещее; что сейчас не требуется ничего, кроме тишины и подобающей случаю толики внимательного ожидания. За минуту до того, как это начало происходить, у него возникло ощущение мгновения тишины, невероятным образом растянувшегося во времени: он увидел сквозь стеклянную перегородку, отделявшую небольшую контору, зловещую коническую голову своего начальника, мистера Мунлайта Квилла, склонившегося над бумагами. Он узрел мисс Мак-Крекен и мисс Мастерс в образе двух пятен волос, нависших над бумагами; над собой он увидал малиновую лампу и с радостью отметил, что она действительно привносит в интерьер книжного магазина приятный романтический колорит.

После этого всё и случилось — вернее, начало происходить. Каролина взяла свободно лежавший наверху стопки книг том со стихами, её изящные белые пальчики быстро перебрали страницы и неожиданно одним ловким движением она подбросила книгу к потолку, и та, застряв, исчезла в малиновом абажуре; сквозь освещенный изнутри сатин книга выпячивалась темным прямоугольником. Это рассмешило Каролину, и она рассмеялась молодым заразительным смехом, к которому немедленно присоединился Мерлин.

— Она осталась там! — весело воскликнула она. — Она застряла, здорово? — Им обоим это показалось вершиной блестящего абсурда. Они снова рассмеялись на весь магазин и Мерлину стало хорошо от того, что её голос оказался глубоким и чарующим.

— Возьмите другую, — неожиданно для себя предложил он, — возьмите ту, красную.

После этого её смех усилился; ей даже пришлось ухватиться руками за стопку книг, чтобы не упасть.

— «Возьмите другую», — еле смогла она повторить сквозь приступы веселья. — Черт побери, «возьмите другую»!

— Возьмите две сразу.

— Да, «возьмите две сразу»! Господи, сейчас умру от смеха! Ну, поехали…

За словом последовало и дело, она взяла книгу с красной обложкой и отправила её пологой гиперболой к потолку, где книга погрузилась в абажур рядышком с первой. В течении нескольких минут они только и могли, что раскачиваться взад и вперед в беззвучном смехе; успокоившись, они, ни слова друг другу не говоря, синхронно возобновили спортивные упражнения. Мерлин схватил тяжелый, в дорогом переплете том французской классики и швырнул его по спирали вверх. Апплодируя собственной меткости, в одну руку он взял бестселлер, а в другую издание об очках и, затаив дыхание, следил, как она совершает бросок. После этого дело пошло, как по маслу — еще быстрее и неистовей; иногда они бросали по очереди и, наблюдая за ней, он поражался, как грациозно было каждое её движение; иногда кто-нибудь из них делал целую серию бросков, хватая ближайшую книгу и швыряя её, даже не проследив за её полетом и сразу хватая следующую. В течении трех минут стол опустел, а малиновый абажур так разбух от находившихся в нем книг, что едва не лопался.

— Глупая игра баскетбол, — с презрением воскликнула она, швырнув книгу. — Годится только для старшеклассниц в отвратительных шароварах!

— Да, идиотизм, — согласился он.

Она остановилась, раздумав бросать книгу, и резко положила её обратно на стол.

— Ну вот, теперь места достаточно; давайте присядем, — серьезно произнесла она.

Они сели; места хватило обоим. Почувствовав некоторое волнение, Мерлин взглянул через стеклянную перегородку на контору мистера Мунлайта Квилла, но все три головы по-прежнему были склонены над бумагами; они явно не замечали, что происходит в магазине. Поэтому, когда Каролина, опираясь на руки, уселась на стол, Мерлин сделал то же самое и, сидя рядом, они посмотрели друг другу в глаза.

— Я должна была увидеть вас, — начала она, а в её темных глазах показалась трогательная жалость.

— Понимаю.

— Всё потому, что в последний раз, — продолжала она, и её голос слегка дрожал, хотя она старалась говорить уверенно, — я за вас испугалась. Мне не нравится, что вы обедаете за комодом. Я так боюсь, что вы… Что вы проглотите запонку!

— Да, как-то раз чуть не проглотил, — неохотно признался он, — но это оказалось не так просто, знаете ли. Я хочу сказать, что проглотить плоскую половину нетрудно, и вторую половину тоже — если по отдельности — но вот чтобы проглотить запонку целиком, нужно иметь совершенно особое горло.

Ему самому было странно, что он так галантно и остроумно отвечает. Впервые в жизни слова прямо-таки слетали с его языка, без всякого усилия собираясь вместе в тщательно организованные взводы и батальоны, как будто предоставляемые в его распоряжение педантичными адъютантами в виде готовых параграфов.

— Вот это меня и испугало, — сказала она. — Я знаю, что для этого нужно иметь особое горло, и я знаю — по крайней мере, чувствую — что у вас такого как раз нет.

Он согласно кивнул.

— У меня действительно нет. Оно стоит больших денег — к сожалению, больше, чем есть у меня.

Он не почувствовал никакого стыда, сказав это — скорее удовлетворение от того, что признался; он знал, что ничто из того, что он может сказать или сделать, не покажется ей недостойным, и уж точно не его бедность и объективная невозможность когда-либо с ней расстаться.

Каролина взглянула на свои часики и с тихим возгласом соскочила со стола.

— Уже пять, — воскликнула она. — А я и не заметила! Мне нужно в «Риц» к пяти тридцати. Надо скорее заканчивать, я заключила пари.

В едином порыве они принялись за работу. Каролина приступила к делу так: ухватила книгу за страницы и, закрутив, отправила её прямо в стеклянную перегородку, за которой размещалась контора и мистер Мунлайт Квилл. Хозяин бросил быстрый затравленный взгляд, смахнул осколки со стола и как ни в чем ни бывало продолжил работать с бумагами. Мисс Мак-Крекен не подала виду, что слышала хоть что-то, а мисс Мастерс вздрогнула и приглушенно вскрикнула, прежде чем снова склониться над бумагами.

Но Мерлин и Каролина не обращали внимания ни на что. В упоительном всплеске энергии они швыряли книгу за книгой; иногда в воздухе одновременно оказывалось три или четыре тома одновременно, они бились о полки, расшибали стекла картин на стене, опадали в виде мятых комков и обрывков страниц на пол. К счастью, ни один покупатель в этот момент не заглянул, поскольку можно сказать с уверенностью, что больше он в этот магазин не зашел бы никогда — шум был просто ужасным, шум ударов, падений и рвущейся бумаги, к которому изредка примешивался звон бьющегося стекла, учащенное дыхание пары метателей и периодические взрывы смеха, одолевавшие их обоих время от времени.

В половине шестого Каролина забросила на лампу последнюю книгу — и она стала последней соломинкой для выросшего в абажуре верблюжьего горба. Ослабевший сатин разорвался и выпустил все свое содержимое в виде одного большого облака белой и цветной бумаги на уже заваленный обрывками пол. После этого со вздохом облегчения Каролина повернулась к Мерлину и протянула ему руку.

— Прощайте, — просто сказала она.

— Вы уходите?

Он уже знал ответ. Его вопрос был просто попыткой отсрочить неизбежный момент расставания, чтобы еще хоть на миг задержать тот ослепительный свет, который он видел только в её присутствии, чтобы хоть чуть-чуть продлить радость, которую он испытывал, глядя на её лицо, которое он мечтал поцеловать, потому что оно напоминало ему лицо одной девушки, которую он любил в 1910. Еще минуту он ощущал мягкость её руки, а затем она улыбнулась, убрала руку и, прежде чем он сделал движение, чтобы открыть дверь, открыла её сама и исчезла в непроницаемых зловещих сумерках, нависших надо всей Сорок седьмой улицей.

Хотелось бы мне рассказать о том, как Мерлин, познав, как красота относится к накопленному годами опыту, прошел в маленькую контору мистера Мунлайта Квилла и немедленно уволился бы с этой работы, и вышел бы на улицу гораздо более прекрасным, благородным и ироничным человеком. Но правда жизни оказалась гораздо более прозаичной. Мерлин Грейнджер встал и оглядел учиненный в книжном магазине разгром: разорванные книги, сатиновые остатки некогда красивого малинового абажура, кристальный блеск стекла, радужные осколки которого были разбросаны по всему помещению — а затем пошел в угол, где хранилась метла, и стал подметать, собирая мусор и в меру сил приводя магазин в его прежнее состояние. Он обнаружил, что несмотря на то, что небольшое количество книг осталось не повреждено, основная часть получила повреждения различной степени тяжести. У некоторых были оторваны обложки, из некоторых были вырваны страницы, иные были слегка надорваны, что, как известно любому, даже не слишком аккуратному читателю, автоматически переводит книги в разряд «распродажа».

Тем не менее к шести часам ему удалось ликвидировать большинство разрушений. Он расставил книги по местам, подмел пол и вкрутил новые лампы в патроны. Красный абажур восстановлению не подлежал, и Мерлин с тревогой подумал о том, что деньги на его замену, вероятно, будут удержаны из его жалованья. В шесть вечера, сделав все, что мог, он закрыл ставней витрину. Вернувшись в магазин, он увидел, что мистер Мунлайт Квилл поднялся из-за своего стола, надел пальто, шляпу и вышел из конторы. Он с загадочным видом поклонился Мерлину и направился к двери. Взявшись за ручку, он остановился, повернулся и тоном, в котором ярость мешалась с неуверенностью, сказал:

— Если эта девушка появится здесь снова, скажите ей, чтобы она вела себя прилично.

Ответ Мерлина «Слушаю, сэр» потонул в скрипе открытой им с этими словами двери, и он вышел.

Мерлин на мгновение замер, приказав себе не беспокоиться о том, что в настоящий момент было всего лишь смутно различимым грядущим, а затем прошел в контору и пригласил мисс Мастерс поужинать вместе во французском ресторане Пульпата — в котором, несмотря на все усилия правительства, все еще можно было заказать красное вино. Мисс Мастерс согласилась.

— От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, — сказала она.

Мерлин внутренне расхохотался, сравнив её с Каролиной — вернее сказать, не сравнив. Не могло быть никакого сравнения!

II

Мистер Мунлайт Квилл, несмотря на всю таинственность, экзотичность и  воистину восточный темперамент, был, тем не менее, решительным человеком. И к проблеме разгромленного магазина он подошел решительно. Ведь без расходов, равных по сумме первоначальной стоимости всего магазина — шаг, на который он, по определенным одному ему известным причинам, идти не хотел — ему бы не удалось вести книжный бизнес прежним порядком. У него оставалась единственная возможность. Профиль магазина был переориентирован с торговли новинками на букинистическую торговлю. Поврежденные книги прошли уценку от двадцати пяти до пятидесяти процентов, вывеске над дверью, змеившиеся вязью буквы которой когда-то выглядели такими яркими и блестящими, было дозволено беспрепятственно тускнеть; в целях создания соответствующего антуража владелец даже приобрел две псевдо-турецкие тюбетейки из красного войлока, одну для себя, а другую для помощника Мерлина Грейнджера. Более того, он позволил своей бородке отрасти так, что теперь она напоминала оперение антикварной стрелы, и сменил щеголеватый, всегда с иголочки, деловой костюм на нечто, больше напоминавшее плащ волшебника из тускло сиявшей ткани «альпага».

Фактически через год после катастрофического визита Каролины единственным, что имело в этом магазине хоть какое-то отношение к современности, осталась мисс Мастерс. Мисс Мак-Кракен пошла по стопам мистера Мунлайта Квилла и превратилась в невыносимую неряху.

Мерлин также, то ли из лояльности, то ли из покорности, позволил своему внешнему облику постепенно приобрести черты запущенного сада. Он принял красную фетровую тюбетейку как символ собственного увядания. Он всегда имел репутацию «модника» — с тех пор, как окончил ремесленное училище в Нью-Йорке после школы, где он прослыл неисправимым совершенствователем костюмов, причесок, заботящимся не только о зубах, но даже и о бровях, ценителем важности искусства складывать чистые носки пятка к пятке, мысок к мыску в отдельном ящике комода, который приобретал имя «носочного» ящика.

Он знал, что все это и помогло ему завоевать его место среди блеска и великолепия «Пера Луны». Именно благодаря этому он не занимался тем, чему он, затаив дыхание, обучался в ремесленном — производством «ящиков для хранения вещей» и продажей их всем, кому бы они ни понадобились — то есть, гробовщикам. Тем не менее, когда прогрессивное «Перо Луны» превратилось в антикварное «Перо Луны», он предпочел погружаться вместе с ним, и поэтому позволил своим костюмам пылиться нетронутыми на открытом воздухе, а носки он стал класть, не разбирая, то в «рубашечный», то в «бельевой», то вообще мимо ящика. В этом новом беззаботном состоянии ему часто случалось отправлять обратно в стирку совершенно чистые, ни разу не ношеные вещи — обычная эксцентричность обедневших холостяков. И все это свершалось прямо перед обложками его любимых модных журналов, которые в то время были буквально переполнены статьями популярных авторов, направленных против пугающих бесстыдств осуждаемых бедняков, как то: покупка приличных сорочек и съедобного мяса, а также того факта, что они предпочитали надежные инвестиции в ювелирные украшения солидным вложениям в четырехпроцентные облигации!

Безусловно, время было странное и, более того, всё это вызывало сожаление всех достойных богобоязненных людей. Ведь именно тогда впервые в истории Республики любой негр, находясь к северу от Джорджии, мог получить сдачу с долларовой банкноты. Но, поскольку в то время цент по покупательной способности быстро приближался к китайскому убо и превращался в призрак, который лишь изредка материализовывался после покупки коробки спичек и мог быть потрачен лишь на одно-единственное взвешивание у врача, когда вам необходимо было выяснить свой точный вес — это, возможно, и не являлось таким уж необъяснимым феноменом, как казалось на первый взгляд. Тем не менее, времена наступили странные, поскольку Мерлин Грейнджер совершил то, что он совершил — а именно, рискованный и необдуманный шаг, заключавшийся в предложении «руки и сердца» мисс Мастерс. А что еще более странно — она его приняла!

Предложение прозвучало в один из субботних вечеров у Пульпата, за бутылкой слегка разбавленной vin ordinaire воды стоимостью доллар-семьдесят пять.

— От вина у меня всегда начинает звенеть в ушах, а у вас? — весело щебетала мисс Мастерс.

— Да, — не слыша, ответил Мерлин; затем, после долгой взвешенной паузы, сказал: — Мисс Мастерс… Оливия… Послушай, я хочу тебе сказать…

Звон в ушах мисс Мастерс, которая знала, что сейчас последует, усилился настолько, что она чуть не упала в обморок из-за чрезмерного нервного напряжения. Но её «Да, Мартин» прозвучало безо всякого выдоха или дрожи, вызванных внутренним беспокойством. И Мерлин тоже смог вдохнуть неожиданно появившийся вокруг воздух.

— Я не обладаю состоянием, — сказал он, как бы делая заявление. — Я не обладаю никаким состоянием.

Их взгляды встретились, задержались, в глазах появилось томление, мечта и предвкушение счастья.

— Оливия, — сказал он, — я люблю тебя.

— И я тебя, Мерлин, — произнесла она. — Закажем еще бутылочку вина?

— Да, — воскликнул он, и его сердце учащенно забилось. — Ты хочешь…

— Выпить за нашу помолвку! — продолжила она. — Пусть она будет краткой!

— Нет! — почти что крикнул он, яростно стукнув кулаком по столу. — Пусть она длится вечно!

— Что?

— Я хочу… Ах, да, я понял… Ты права. Пусть она будет краткой. — Он рассмеялся и добавил: — Прости.

Принесли вино, и они начали обсуждать детали.

— Сначала наймем небольшую квартирку, — сказал он, — да, точно, черт побери! Кажется, я знаю подходящую — в доме, в котором я сейчас живу, есть такая: одна большая комната, небольшая кухня и можно пользоваться ванной на этом же этаже.

Она захлопала в ладоши от радости, а он подумал, как она все-таки мила — точнее, её лоб, потому что начиная с переносицы и ниже она выглядела как-то неестественно. Она с энтузиазмом подхватила:

— А как только появится возможность, мы наймем настоящие апартаменты — с лифтом и консьержкой.

— А потом купим домик за городом, и машину.

— Ну разве можно желать чего-нибудь еще?!

На мгновение Мерлин замолчал. Он думал о том, что теперь ему придется переехать из его комнаты в торце четвертого этажа. Однако это уже не имело никакого значения. Он ни разу не видел Каролину за прошедшие полтора года — фактически, с того самого дня, когда она нанесла визит в «Перо Луны». Спустя неделю после того памятного дня свет в её окнах перестал зажигаться по вечерам, на аллею выглядывала лишь темнота, которая, казалось, сгущалась перед его замершим в ожидании незанавешенным окном. И вот, наконец, свет снова зажегся, но вместо Каролины и её гостей там показалась банальная семья — мужчина небольшого роста, с жесткими усами, а также дородная дама, проводившие вечера за меланхоличными пасьянсами. После первых двух вечеров Мерлин безо всякого сожаления закрыл жалюзи.

Нет-нет, Мерлин ни о чем другом и не мечтал, кроме как завоевывать свое место в этом мире на пару с Оливией. У них когда-нибудь будет собственный голубой коттедж в пригороде, лишь чуть-чуть пониже классом, чем белые оштукатуренные коттеджи под зелеными крышами. В траве у домика будут разбросаны ржавые лопаты, там будет стоять старая скамейка и старая покосившаяся плетеная детская коляска. А всю эту траву, и коляску, и сам домик, и весь его мир будут обнимать руки Оливии, чуть располневшие руки нео-оливийского периода, который наступит, когда при ходьбе её щеки начнут чуть подрагивать от чересчур усердного массажа лица. Послышался её голос, совсем рядом:

— Я знаю, что ты собирался сказать об этом вчера, Мерлин. Я видела…

Она видела. Ох — ему стало вдруг интересно, многое ли она могла заметить? Заметила ли она, что девушка, вошедшая в компании троих мужчин и севшая за соседний столик, была… Каролиной? Да — заметила ли она? Заметила ли она, что у мужчин был с собой ликер — гораздо более сильное средство, чем красные чернила Пульпата, пусть даже и разбавленное в пропорции один к трем?

Мерлин, затаив дыхание, смотрел во все глаза, едва слыша сквозь внезапно окутавшую его стену эфира негромкий успокаивающий монолог Оливии, которая, подобно пчеле, старалась поглотить всю сладость этого незабываемого момента. Мерлин слушал звон кусочков льда и веселый смех, которым четверка отозвалась на какую-то шутку — и смех Каролины, который он так хорошо помнил, взволновал его, заставил его воспарить и приказал его сердцу приземлиться за её столиком, чему оно послушно и подчинилось. Он мог отлично её рассмотреть, и ему показалось, что за последние полтора года она слегка изменилась. Возможно, причиной тому был падавший свет — или все же её щеки немного впали, а взгляд казался уже не таким свежим, как раньше, а слегка водянистым? Но её рыжие волосы все так же отсвечивали темным золотом; её губы все так же взывали о поцелуе, так же, как и профиль, который иногда возникал прямо перед его глазами, когда он смотрел на ряды книг в сумерках магазина, не освещаемого более лампой в малиновом абажуре.

И она пила. Тройной румянец на её щеках был порожден молодостью, вином и косметикой — это он мог сказать совершенно точно. Она старалась рассмешить молодого человека, сидевшего слева от неё, и дородного мужчину, сидевшего справа, и даже пожилого господина напротив — последний время от время издавал резкие сконфуженные смешки старшего поколения. Мерлин расслышал слова песни, которую она с перерывами напевала:

Коль любишь, пальцами схвати,
На мост бездумно не лети…

Дородный мужчина наполнил её стакан прохладной амброзией. Официант, совершив несколько кругов вокруг стола и бросив множество растерянных взглядов на Каролину, развлекавшуюся бессмысленым допросом, касающимся сочности того или иного блюда, наконец, смог получить некое подобие заказа и поторопился удалиться.

Оливия разговаривала с Мерлином.

— Так когда? — спросила она, и в её голосе послышалось легкое разочарование. До него наконец дошло, что он только что ответил «нет» на какой-то вопрос.

— Ну… со временем…

— Тебе что — все равно?

Патетическая резкость вопроса заставила его перевести взгляд на неё.

— Как можно скорее, дорогая, — ответил он неожиданно нежно. — Через два месяца — в июне.

— Так скоро? — От радостного возбуждения у неё схватило дыхание.

— Ну да. Думаю, июнь нам подойдет. Зачем ждать?

Оливия начала притворяться, что два месяца для неё — слишком короткий срок, она не успеет как следует приготовиться. Какой невоспитанный мальчишка! Не слишком ли ты торопишься, а? Ну что ж, она докажет, что никогда не стоит торопиться, если дело касается её. Все произошло так неожиданно, что она даже засомневалась, стоит ли ей вообще выходить за него замуж.

— В июне, — с нажимом повторил он.

Оливия вздохнула, улыбнулась и, оттопырив мизинчик, как это полагалось по новой моде, взяла чашку с кофе. У Мерлина возникло желание приобрести пяток колец и устроить игру в серсо.

— Черт побери! — сказал он вслух. Ведь совсем скоро он действительно наденет кольцо на один из этих пальцев.

Он сразу же поглядел направо. Компания из четырех человек буянила так, что метрдотелю пришлось подойти и сделать замечание. Каролина разговаривала с метрдотелем на повышенных тонах, её юный голос был так красив, что, казалось, к разговору прислушивается весь ресторан — весь ресторан, за исключением Оливии Мастерс, полностью поглощенной своим новым секретом.

— Привет, как дела? — говорила Каролина. — Надо же, какой симпатичный метрдотель в неволе. Слишком шумно? Какая жалость. Необходимо что-то предпринять. Жеральд, — она обратилась к мужчине по правую руку, — метрдотель говорит, что здесь слишком шумно. Обращается к нам с просьбой это прекратить. Что ему ответить?

— Тс-с! — со смехом ответил Жеральд. — Тс-с! — и Мерлин услышал, как он добавил потише, — сейчас проснется вся буржуазия. Сюда же продавцы ходят «подучить французский»!

Каролина выпрямилась, будто её ударило током.

— Продавцы? — воскликнула она. — Покажите мне продавца! — Это, по всей видимости, развеселило всю компанию, потому что все, включая Каролину, снова разразились хохотом. Метрдотель, безо всякого успеха честно попытавшись их урезонить еще раз, как настоящий галл, лишь пожал плечами и удалился.

Общеизвестно, что главным достоинством «Пульпата» является табльдот. И это место нельзя назвать «веселым» в общепринятом смысле этого слова. Вы приходите, усаживаетесь в зале с низким темным потолком, выпиваете немного красного вина, разговариваете чуть больше и громче обычного, а после этого направляетесь домой. Заведение закрывается в девять тридцать, ни минутой позже; полицейский получает заработанное, ему выдается бутылка вина «для миссис», гардеробщица передает вырученные чаевые в общую кассу, и тьма окутывает небольшие круглые столики. Но в этот вечер в «Пульпат» происходило что-то необычное, радикально отличавшееся от привычного распорядка. Девушка с отсвечивавшими темным золотом рыжими волосами вскочила на стол и начала танцевать прямо на нем.

— Sacre nom de Dieu! Слезайте немедленно! — крикнул метрдотель. — Остановите музыку!

Но музыканты играли так громко, что имели полное право притвориться, будто не услышали его; вспомнив молодость, они стали играть еще громче и еще веселее, а Каролина продолжила исполнение грациозного быстрого танца на столе, её тонкое розовое платье обвивалось вокруг её тела, а проворные руки энергично двигались в сигарном дыму.

Группа французов за соседним столиком разразилось криками одобрения, к которым присоединились и остальные присутствовавшие — через мгновение весь зал наполнился хлопаньем и криками; половина обедавших вскочила и образовала толпу, оттеснившую вызванного в спешном порядке владельца ресторана, неясными выкриками выражавшего свое желание положить всему этому конец как можно скорее.

— … Мерлин! — кричала Оливия, наконец-то очнувшаяся. — Только посмотри — какое же порочное создание! Пойдем отсюда — сейчас же!

Очарованный Мерлин возразил, что они еще не заплатили по счету.

— Ничего страшного. Оставь пять долларов на столе. Я презираю эту девицу. Я не могу её видеть! — Она уже встала и тянула его за руку.

Покорно, безропотно, но явно против своей воли, Мерлин встал и последовал за Оливией, прокладывавшей себе дорогу сквозь обезумевшую толпу, шум в которой достиг своего апогея и грозил перерасти в настоящие беспорядки. Он покорно принял свое пальто и, спотыкаясь, сделал дюжину шагов, выйдя под апрельский дождь. В его ушах всё ещё слышался топот легких ножек, танцевавших на столе, и звуки смеха, полностью заполнившего весь маленький мирок кафе. Молча они направились к автобусной остановке на Пятой авеню.

Лишь через день она снова заговорила о свадьбе — она приняла решение поменять дату: лучше всего обвенчаться пораньше — первого мая.

III

И они поженились, и это произошло достаточно прозаически, под канделябром в той самой квартире, где Оливия жила со своей мамой. Сразу после свадьбы они были настроены восторженно, но постепенно все прошло и наступила скука. На Мерлина свалилась ответственность, теперь он был обязан приносить домой свои тридцать долларов в неделю, которых вместе с её двадцатью едва хватало, чтобы накапливать на их телах почтенный жирок и скрывать его с помощью приличной одежды.

После нескольких недель не увенчавшихся успехом экспериментов с близлежащими ресторанами было решено, что они присоединятся к великой армии «потребителей полуфабрикатов», поэтому для него все вернулось на круги своя, и каждый вечер он опять заходил в кулинарию Брейдждорта и покупал картофельный салат, нарезанную ветчину, а иногда, в приступе экстравагантности, даже фаршированные томаты.

После этого он шагал домой, входил в темный холл и поднимался на третий этаж по скрипящей лестнице, покрытой древним ковром, давно потерявшим рисунок. В холле пахло чем-то древним: то ли овощами урожая 1880, то ли мебельной политурой, бывшей в моде тогда, когда Брайан по прозвищу «Адам-с-Евой» выступал против Уильяма Мак-Кинли; портьеры здесь весили на унцию больше за счет пыли, собранной ими со стоптанных ботинок и оборок платьев, давным-давно превратившихся в материал для стеганых одеял. Запах преследовал его по всей лестнице, становясь еще более заметным на каждом пролете, где его подчеркивал неистребимый аромат готовящейся пищи, сменявшийся на следующем пролете давно знакомым духом ушедших поколений.

В конце концов перед ним оказывалась дверь его комнаты, бесшумно распахивавшаяся с почти неприличной готовностью и закрывавшаяся с презрительным фырканьем после его «Дорогая, это я! Приготовься к пиру!».

Оливия, всегда возвращавшаяся домой на автобусе — чтобы «подышать воздухом» — стелила постель и развешивала одежду. После его приветствия она выходила, небрежно целовала его, даже не закрывая глаз, а он неуклюже, как лестницу, обнимал её, схватив за руки, будто она должна была вот-вот потерять равновесие, и, как только он чуть ослабит схватку, свалится прямо на пол. Так целуются лишь на втором году брака, когда пару уже не назовешь «молодоженами», которые — как говорят те, кто понимает толк в этих вещах — целуются, словно актёры на сцене.

Они ужинали, а после этого выходили прогуляться в Центральный парк, располагавшийся в двух кварталах от них. Иногда ходили в кино, которое терпеливо растолковывало им, что все в жизни существует именно для них, что впереди у них обязательно что-то великое, выдающееся и прекрасное, нужно лишь быть послушными и покорными своей судьбе и не желать лишнего.

Так они прожили три года. После этого в их жизни наступила перемена: Оливия родила ребенка, ставшего для Мерлина новым потребителем материальных ресурсов. Спустя три недели после родов, после часовой нервной репетиции, он вошел в контору к мистеру Мунлайту Квиллу и потребовал огромную прибавку жалованья.

— Я здесь работаю вот уже десять лет, — заявил он, — с девятнадцати лет. Я всегда прилагал все свои усилия для процветания бизнеса.

Мистер Мунлайт Квилл ответил, что ему нужно все обдумать. На следующее утро он заявил, к великой радости Мерлина, что готов предпринять давно обдуманный шаг — он собирался полностью удалиться от дел, лишь изредка нанося визиты в магазин, и поручить ведение всех дел Мерлину, назначив его управляющим с жалованьем пятьдесят долларов в неделю и одной десятой долей от прибыли. Когда старик закончил говорить, щеки Мерлина окрасились румянцем, а на глазах выступили слезы. Он схватил руку хозяина и, крепко её сжимая, забормотал:

— Вы так добры, сэр. Вы чрезвычайно бобры… Не знаю, как вас благодарить…

Вот так после десяти лет преданной службы ему, наконец, повезло. Оглядываясь назад, он рассматривал теперь свое восхождение к этой вершине карьеры не как всегда казавшееся ему серым, а иногда и жалким, полным забот десятилетие остывающего энтузиазма и расставания с грезами, не как годы, которые заставили потускнеть лунный свет на улице и навсегда унесли юность из облика Оливии — нет, теперь ему представлялось, что это было торжественное и славное восхождение, вопреки всем неблагоприятным обстоятельствам, которые он сознательно преодолевал благодаря своей несокрушимой силе воли. Самообман оптимизма, хранивший его от страданий, нарядился теперь в позолоченные одежды самодовольства. Несколько раз он хотел оставить мистера Мунлайта Квилла и продолжить свой полет, но из чистого сострадания так никуда и не ушел. Как ни странно, теперь он считал, что лишь благодаря собственному упорству он тогда «решил остаться — и победил»!

Тем не менее, давайте сейчас не будем пенять Мерлину — пусть он рассматривает себя в новом, более привлекательном свете. Он добился успеха. К тридцати годам он получил хорошую должность. В этот вечер он, сияя, покинул магазин и потратил все свои деньги на лучшие деликатесы из имевшихся у Брейдждорта, он шагал домой с великой вестью и четырьмя огромными бумажными пакетами. Не имело никакого значения и то, что Оливия плохо себя чувствовала и не могла есть, и то, что неравная борьба с четырьмя фаршированными томатами увенчалась легкой тошнотой, и даже то, что большинство яств испортилось на следующий день в разморозившемся леднике. Впервые — не считая одной недели сразу после свадьбы — Мерлин Грейнджер считал, что «у природы нет плохой погоды».

Новорожденного мальчика нарекли Артуром, и их жизнь обрела степенное значение, а по прошествии некоторого времени, и центр. Мерлин и Оливия в своей собственной вселенной отошли на второй план; но то, что они утратили как личности, было возращено им в виде некоей первобытной гордости. Загородный коттедж так и не материализовался, его место заняло месячное пребывание в пансионе в Ашбери-парк; каждый год на две недели, когда Мерлин получал отпуск, они отбывали в веселый вояж — особенно хорошо становилось в те часы, когда дитя засыпало в большой комнате с окнами на море, и Мерлин мог под ручку с Оливией прогуляться в толпе по тротуару, попыхивая сигарой и пытаясь выглядеть «на миллион долларов».

Почти не замечая, как медленнее стали течь дни, а годы — быстрее бежать, Мерлин проскочил тридцать один, тридцать два — а затем неожиданно наступил тот возраст, когда река времени смывает почти все остатки прекрасной юности: ему исполнилось тридцать пять. И однажды на Пятой авеню он снова увидел Каролину.

В солнечное, цветущее пасхальное воскресенье вся улица представляла собой роскошное зрелище: казалось, весь мир состоял сплошь из апрельских лилий, выходных костюмов и шикарных шляпок. Пробило полдень: из соборов высыпал народ — двери открывались широко, и люди, выходившие наружу, встречавшие знакомых, заводившие беседы, махавшие белыми букетами ожидавшим шоферам, сливались в один сплошной смех, который, казалось, исторгался из громадных уст Св. Симона, Св. Хильды и Св. Апостолов.

Перед собором Св. Апостолов выстроились все двенадцать членов приходского управления, исполнявших освященный временем обряд вручения доверху наполненных пудрой пасхальных яиц пришедшим к службе дебютанткам этого года. Вокруг с удовольствием резвились чудесно выглядевшие дети из самых богатых семей, прекрасно одетые и причесанные, похожие на сияющие бриллианты на пальцах своих матерей. Кажется, сентиментальность требует говорить о бедных детях? Да, но ах… дети богачей! Умытые, опрятные, приятно пахнущие, будущее лицо нации — и, кроме того, разговаривающие так негромко и властно!

Маленькому Артуру исполнилось пять, он был ребенком из «среднего класса». Непримечательный, незаметный, с носом, который так навсегда и остался единственной греческой чертой его лица, он крепко держался за теплую и липкую руку матери. С другой стороны шел Мерлин, они вместе двигались в расходившейся по домам толпе. На Пятьдесят третьей улице, где располагалось сразу две церкви, образовался самый обширный и плотный людской затор. Скорость движения снизилась до такой степени, что маленькому Артуру не составляло никакого труда успевать идти со всеми в ногу. Именно здесь Мерлин заметил медленно скользнувшее к обочине и остановившееся открытое ландо темно-красного цвета с блестящими никелированными деталями. В нем находилась Каролина.

На ней было черное облегающее платье, на руках бледно-розовые, пахнувшие лавандой перчатки, а на талии красовался пояс из орхидей. Мерлин вздрогнул и в ужасе уставился на нее. Впервые за восемь лет, прошедших с его свадьбы, он вновь встретил эту девушку. Но она более не выглядела девушкой. Она была все так же стройна — хотя не совсем так же, поскольку ранее присущая ей мальчишеская развязность, дерзость юности, теперь ушла вместе с детским румянцем щек. Но красота осталась: в её фигуре появилось достоинство и очаровательные признаки двадцатидевятилетнего благополучия; она восседала в ландо с такой естественностью и самообладанием, что все смотрели на неё, затаив дыхание.

Неожиданно она улыбнулась — той самой улыбкой из прошлого, яркой, как этот пасхальный день и окружавшие её цветы, чуть более мягкой и от того немного потерявшей блеск и бесконечность обещания, излучаемого в книжном магазине девять лет назад. Улыбка стала суровой, разрушающей иллюзии и от того печальной.

Но в ней хватало и мягкости и радости для того, чтобы сразу двое молодых людей в нарядных костюмах поспешили в приветствии снять шляпы и продемонстрировать всем свои чуть взмокшие набриолиненные волосы; чтобы они, волнуясь и кланяясь, поспешили к её ландо, чтобы мягко коснуться своими серыми перчатками её лавандовых. А за этими двумя сейчас же последовал еще один, а затем еще двое — и вокруг ландо стала быстро расти толпа. Мерлин услышал, как какой-то молодой человек рядом с ним поспешно извинился перед своим, видимо, менее «светским», спутником:

— Прошу меня простить, но мне совершенно необходимо засвидетельствовать свое почтение перед одним человеком. Не ждите меня, я вас догоню.

Прошло три минуты, и на каждом дюйме пространства около ландо — и впереди, и сзади, и сбоку — уже находился мужчина, пытавшийся сказать что-то настолько умное, чтобы фраза достигла ушей Каролины сквозь бурный поток общего разговора. К счастью для Мерлина, швы пиджака маленького Артура именно в этот момент решили окончательно разъехаться и Оливия торопливо остановилась прямо напротив какого-то здания, чтобы заняться импровизированной починкой костюма — поэтому Мерлин получил возможность без помех наблюдать неожиданный уличный салон.

Толпа росла. Сформировался второй ряд, а за ним еще два. В центре, похожая на орхидею в черном обрамлении, восседала Каролина на троне своего уже невидимого ландо, кланяясь и приветствуя знакомых, радостно улыбаясь направо и налево — так, что неожиданно даже солидные джентльмены, оставив своих жен и супруг, заспешили к ней.

Толпа, уже напоминавшая кортеж, стала прирастать любопытствующими; мужчины всех возрастов, которые вряд ли были знакомы с Каролиной, начинали проталкиваться поближе, образуя круг, увеличивающийся в диаметре — и леди в лавандовых перчатках оказалась в центре огромной импровизированной аудитории.

Её окружали лица — чисто выбритые, усатые, старые, молодые, неясно какого возраста; то там, то тут виднелись и женщины. Толпа быстро заняла всю улицу до противоположного тротуара, а когда находившийся за углом Св. Антоний выпустил своих прихожан, люди запрудили и тротуар; самые крайние прижимались к забору располагавшегося на другой стороне улицы поместья какого-то миллионера. Автомобили, двигавшиеся вдоль по авеню, были вынуждены остановиться, за считанные мгновения толпа окружила три, пять, шесть машин; автобусы, эти черепахи автомобильного движения, застревали в пробке, а их пассажиры высыпали на крыши, возбужденно обсуждая и пытаясь разглядеть центр людской массы, который было уже невозможно увидеть с края толпы.

Столпотворение выглядело ужасным. Ни светская аудитория на матче Йель-Принстон, ни даже взмокшая публика на чемпионате мира по бейсболу не могут идти ни в какое сравнение с этой образовавшейся «свитой», гомонившей, глядевшей вокруг, смеявшейся и сигналившей клаксонами в честь леди в черном платье и лавандовых перчатках. Это было одновременно и изумительно — и ужасно. Находившийся за четверть мили разъяренный полисмен вызывал участок; рядом до смерти испуганный гражданин разбил стекло пожарного извещателя, вызывая сразу все пожарные команды; в квартире на верхнем этаже близлежащего небоскреба истеричная старая дева по телефону требовала прислать агента государственной безопасности, уверяя, что произошло массовое нарушение введенного запрета на употребление крепких напитков, большевистская революция и побег пациентов из лечебницы Беллевю.

Шум нарастал. Прибыл первый пожарный расчет, наполнив воскресное утро дымом, клацаньем и отражавшимся от высоких стен эхом металлического призыва «всем сохранять спокойствие». Решив, что город постигло бедствие, два перепуганных дьякона немедленно начали читать мессу о спасении и послали звонить в колокола Св. Хильды и Св. Антония; звон был немедленно подхвачен у Св. Симона и Св. Послания. Шум был слышен даже вдали, на Хадсон-ривер и Ист-ривер; паромы, буксиры и океанские лайнеры включили сирены и свистки, звуки которых поплыли меланхоличной каденцией, то изменяясь, то повторяясь, по всему городу, от Риверсайд-драйв до серых туманных низин Ист-Сайда.

А в центре стояло ландо, в нем сидела леди в черном платье и лавандовых перчатках, мило болтая то с одним, то с другим счастливчиком в парадном костюме, первым сумевшем пробиться к ней на расстояние, достаточное для разговора. Спустя некоторое время беседа ей наскучила и она огляделась.

Зевнув, она попросила стоявшего ближе всех мужчину принести ей стакан воды. Мужчина несколько смятенно принес свои извинения. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он даже не смог бы дотронуться до своего собственного уха.

Когда послышался рев первых пароходных сирен, Оливия пристегнула английской булавкой последнюю деталь пиджачка Артура и огляделась. Мерлин увидел, что она вздрогнула, медленно выпрямилась, как бы застывая, а затем издала презрительно-удивленное восклицание:

— Это она! О, Господи!

Она бросила на Мерлина быстрый взгляд, в котором смешались укор и боль, без лишних слов одной рукой схватила в охапку маленького Артура, а другой — мужа, и почти галопом начала стремительное движение сквозь толпу. По какой-то причине все перед ней расступались; по какой-то причине ей удалось не потерять ни мужа, ни сына; каким-то образом ей удалось миновать два квартала и в слегка растрепанном виде выйти на свободное пространство, где, не замедляя шага, она свернула на боковую улицу. Только тут, когда гомон толпы превратился в неясный и далекий шум, она сбавила шаг и поставила Артура на ноги.

— Даже Пасха не помеха! Ни стыда, ни совести!

Вот и всё, что она сказала. Ничего больше. Она сказала это Артуру и до конца дня разговаривала только с Артуром. Во время бегства по какой-то непонятной эзотерической причине она так ни разу и не взглянула на мужа.

IV

Годы, проходящие между тридцатью пятью и шестьюдесятью пятью, напоминают пассивному уму поездку на какой-то бессмысленной карусели. А лошадки на этой карусели спотыкающиеся и обветренные, яркие краски со временем посерели и почернели, и поездка только туманит разум, кружит голову и непохожа на карусели детства или отрочества, и уж совсем не походит на стремительные и динамичные «американские горки» юности. Для большинства людей эти тридцать лет означают постепенное удаление от жизни, отступление сначала с линии фронта со множеством укреплений — мириад развлечений и увлечений юности — на рубежи с их уменьшающимся количеством, по мере того, как мы сводим свои амбиции к знаменателю единственной амбиции, свои развлечения — к единственному развлечению, своих друзей — к узкому кругу тех, кого мы ещё можем терпеть; всё заканчивается в уединенном пустынном укреплении, которое и вовсе даже не крепкое: там отвратительно свистят снаряды, но мы их уже еле слышим — потому что, испуганные и усталые, просто сидим и ждем смерти.

Итак, к сорока годам Мерлин почти не отличался от себя тридцатипятилетнего: чуть больший живот, седина на висках, походка чуть менее живая, чем прежде. В сорок пять он изменился еще меньше по сравнению с сорока, лишь немного оглох на левое ухо. Но к пятидесяти пяти процесс пошел как химическая реакция с необратимой скоростью. С каждым годом он в глазах членов своей семьи все более явно превращался в «старика», почти что дряхлого, если сравнивать с женой. К этому времени он стал единственным владельцем книжного магазина. Таинственный мистер Мунлайт Квилл умер лет пять назад, жена пережила его ненадолго, и магазин вместе со складом был завещан ему — здесь он и проводил свои дни, выучив названия практически всего, что было написано человеком за три тысячи лет, живой каталог и авторитет по части тиснения и переплетов, фолио и первых изданий, точный перечень тысяч авторов, которых он никогда не читал и уж точно никогда не смог бы понять.

В шестьдесят пять у него появилась старческая дрожь. Он приобрел меланхолические привычки пожилого человека, так часто изображаемого в типичном амплуа «второго старика» викторианской комедии. Он тратил огромное количество времени в поисках положенных не на место очков. Он «пилил» жену, и его пилили в ответ. Он по три или четыре раза в год повторял одни и те же шутки за семейным столом, а также высказывал дикие и нелепые поучения, пытаясь наставить сына на путь истинный. Умственно и физически он настолько отличался от двадцатипятилетнего Мерлина Грейнджера, что казалось совершенно непонятным, почему же он все еще носит это имя?

Он по-прежнему работал в книжном магазине, взяв молодого помощника, который, конечно же, казался ему сущим бездельником, и новой молодой секретаршей, мисс Гэффни. Бухгалтерию все также вела столь же древняя, как и он сам, мисс Мак-Крекен. Молодой Артур, как и все молодые люди тех лет, торговал облигациями на Уолл-Стрит. Все было так, как и должно было быть. Пусть старый Мерлин в меру своих возможностей извлекает из своих книг магию — а молодого короля Артура в книгах интересовали только цифры.

Однажды в четыре часа вечера, когда он в своих шлепанцах на мягкой подошве бесшумно проскользнул на верхний этаж магазина, собираясь отдаться своей новой привычке — которой, честно говоря, немного стыдился — а именно, пошпионить за юным клерком, он случайно выглянул в окно и стал близоруко рассматривать улицу. У обочины остановился большой, солидный и впечатляющий лимузин, шофер которого, выйдя и получив какие-то указания от сидевших на заднем сиденье пассажиров, развернулся и с недоумением на лице направился ко входу в «Перо Луны». Отворив дверь, он вошел внутрь, окинул неуверенным взглядом старика в войлочной тюбетейке и обратился к нему низким, пасмурным голосом — как будто говорил с туманом.

— А вы… вы торгуете заданиями?

Мерлин утвердительно кивнул.

— Учебники стоят вон там.

Шофер снял кепку и почесал коротко стриженную макушку.

— Да не. Мне надо дитектиф. — Он махнул рукой по направлению к лимузину. — Она видала в газете. Первое задание.

Мерлин заинтересовался. Кажется, намечалась выгодная сделка.

— Издание? Да, мы давали объявление о первых изданиях, но… детективы… что-то не припомню… А как называлась книга?

— Да не помню. Про преступников.

— Про преступников. У нас есть… вот, «Преступления семьи Борджио», сафьяновый переплет, Лондон, 1769, отличная сохра…

— Не, — перебил шофер, — там был один преступник. Она видала в газете, что у вас есть в продаже.

С видом знатока он отверг еще несколько предложенных названий.

— Сиплый Баварец, — неожиданно объявил он после недолгой паузы.

— Что? — переспросил Мерлин, подумав, что последовал комментарий по поводу его голоса.

— Сиплый Баварец. Тот парень, который преступник.

— Сиплый Баварец?

— Сиплый Баварец. Немец, наверно.

Мерлин задумчиво погладил седую растительность на подбородке.

— Черт возьми, мистер, — продолжил потенциальный покупатель, — если вы не желаете, чтобы на меня наорали лишний раз, подумайте хорошенько. Старуха звереет, если что-то не получается сразу.

Но у Мерлина не возникло ни одной ассоциации по поводу Сиплого Баварца; не увенчался успехом и тщательный осмотр полок, так что через пять минут удрученный возница был вынужден проделать обратный путь к своей госпоже. Сквозь витрину Мерлин мог наблюдать видимые признаки ужасного шума, поднявшегося внутри лимузина. Шофер напрасно умоляюще разводил руками и пожимал плечами в знак своей невиновности, поскольку, когда он развернулся и снова занял свое место у руля, выражение его лица было ничуть не менее удрученным.

После этого открылась задняя дверца лимузина и появился тощий бледный молодой человек лет двадцати, одетый по последней моде, с невесомой тросточкой в руке. Он вошел в магазин, прошествовал мимо Мерлина, вытащил сигарету и закурил. Мерлин подошел поближе.

— Чем могу служить, сэр?

— Почтенный, — холодно ответил юнец, — вот что мне нужно от вас: во-первых, не мешать мне здесь курить, пока меня не видит та престарелая леди в лимузине, приходящаяся мне бабушкой. Поступление к ней до моего совершеннолетия сведений о том, что я курю, обойдется мне в пять тысяч долларов. Во-вторых, принесите первое издание «Преступления Сильвестра Бонара», о котором вы давали объявление в субботней «Таймс». Моей бабушке взбрело в голову избавить вас от этой макулатуры.

Детектив! Про преступников! «Сиплый Баварец»! Все стало ясно. С легким извиняющимся смешком, как бы говоря, что он мог бы получить удовольствие от этой истории, жаль только, что по ходу жизни он не приобрел привычку получать удовольствие хоть от чего-то, Мерлин проковылял в заднюю комнату, где хранились его сокровища, включая и последнее капиталовложение, доставшееся ему сравнительно дешево на распродаже крупной коллекции.

Когда он принес книгу, молодой человек с явным удовольствием затягивался сигаретой и выпускал дым изо рта.

— Боже мой! — произнес он, — она не спускает с меня глаз целыми днями, заваливая всякими идиотскими поручениями! Я не курил уже шесть часов! Куда катится этот мир, спрашиваю я вас, если слабая старушонка, которой уже опять пора питаться молочком, может диктовать мужчине условия, касающиеся его личных вредных привычек?! Не чувствую в себе ни малейшего желания повиноваться. Покажите книгу.

Мерлин аккуратно передал ему книгу, и молодой человек, открыв её так небрежно, что сердце книгопродавца подпрыгнуло, стал листать страницы с помощью большого пальца.

— Совсем без картинок, да? — прокомментировал он. — Ну что ж, почтенный, какова ваша цена? Называйте! Мы готовы неплохо заплатить, хотя я и не знаю, почему.

— Сто долларов, — нахмурившись, произнес Мерлин.

Молодой человек изумленно присвистнул.

— Чего?! Имейте в виду, я не с ранчо и у меня нет мешка с золотом. Я всю жизнь прожил в городе, да и моя бабушка тоже из городских, хотя, признаю, для того, чтобы она была в исправности, требуются особые ассигнования. Даю двадцать пять долларов, и позволю себе подчеркнуть, что это щедро. У нас на чердаке куча книг — лежат рядом с моими игрушками — которые были написаны тогда, когда старикана, написавшего эту, еще на свете не было.

Мерлин, суровый и дотошный, в ужасе замер.

— Ваша бабушка выдала вам двадцать пять долларов на эту покупку?

— Нет. Она выдала мне пятьдесят, но ждет сдачу. Уж я-то её знаю!

— Передайте ей, — с достоинством сказал Мерлин, — что она упустила выгодное предложение.

— Даю сорок, — настаивал молодой человек. — Ну же, соглашайтесь! Будьте благоразумны и не грабьте нас…

Мерлин развернулся с драгоценным томом под мышкой и собрался было вернуть его в специальный шкаф в конторе, но тут произошло нечто неожиданное. Входная дверь не то чтобы бесшмно открылась, а , лучше сказать, растворилась, впустив в темное помещение облаченное в черный шелк и меха царственное видение, быстро направившееся к продавцу. Сигарета выпала из пальцев юного горожанина, он издал невольный возглас «Черт побери!» — но явление, как ни странно, произвело более заметный и неожиданный эффект на Мерлина, который выпустил из рук свое сокровище, присоединившееся к сигарете на полу. Перед ним стояла Каролина.

Она была старухой — замечательно сохранившейся, необычайно красивой, с прямой спиной, но все же старухой. Волосы были седыми, потерявшими былую густоту. Они были тщательно уложены и украшенны драгоценностями; на её лице, лишь слегка припудренном, как и положено «la grande dame», виднелась сетка морщин, особенно у глаз — две глубокие складки пролегли от носа к уголкам губ. Взгляд был тусклым, болезненным и брюзгливым.

Но это, без сомнений, была Каролина: это были её черты, хоть и разрушенные временем; это была её фигура, пусть ставшая хрупкой и малоподвижной; это была её манера держаться, безошибочно узнаваемая в смеси восхитительной дерзости и завидной самоуверенности; и, кроме всего прочего, это был её голос, пусть надтреснутый и дрожащий, но все еще сохранивший ту нотку, которая могла заставить любого шофера пожалеть, что он не сидит за рулем мусоровоза, и стать причиной падения сигарет из рук взращенных в городах внуков.

Она остановилась и принюхалась. Её взгляд упал на валявшуюся на полу сигарету.

— Что это? — воскликнула она. Это не был вопрос — это была литания подозрения, обвинения, доказательства и приговора. Все заняло одно лишь мгновение. — Немедленно выпрямись, — сказала она внуку, — выпрямись и выпусти весь этот никотин из своих легких!

Молодой человек испуганно посмотрел на неё.

— Выдыхай! — скомандовала она.

Он слабо сжал губы и выдохнул.

— Выдыхай! — повторила она тоном, не терпящим возражений.

Он снова выдохнул, беспомощный и нелепый.

— Ты отдаешь себе отчет в том, — резко продолжила она, — что за пять минут потерял пять тысяч долларов?

Мерлин на мгновение подумал, что сейчас молодой человек упадет на колени и будет молить пощадить его, но такова уж человеческая гордость — он так и остался стоять, даже еще раз выдохнул, отчасти от нервов, отчасти — без сомнений — в тщетной надежде снова снискать расположение.

— Что за осел! — воскликнула Каролина. — Еще раз, один только раз — и ты покинешь колледж и отправишься работать!

Угроза настолько потрясла молодого человека, что он стал еще более бледным, еще бледнее, чем от природы. Но Каролина еще не закончила.

— Думаете, я не знаю, что ты, и твои братья, да и твой глупый папаша, думаете об мне? А я прекрасно знаю. Вы думаете, что я дряхлая развалина! Вы думаете, что меня от ветра шатает? Не дождетесь! — Она стукнула себя в грудь кулаком, как бы демонстрируя крепость мускулатуры. — А что касается мозгов, так у меня их будет больше, даже когда вы меня в гроб положите, чем у вас у всех вместе взятых!

— Бабушка…

— А ну тихо, ты, тощий юнец! Да если бы не мои деньги, лучшее, что из тебя могло бы выйти — это цирюльник в Бронксе! Посмотри на свои руки! Тьфу! Руки цирюльника! И ты еще думал, что умнее меня — меня, за которой когда-то ухаживало три графа, один герцог и еще полдюжины папских наместников, примчавшихся за мной из Рима в Нью-Йорк. — Она замолчала и, переведя дыхание: — Выпрямиться! Выдыхай!

Молодой человек послушно выдохнул. В этот момент открылась дверь и в магазин ворвался возбужденный джентльмен среднего возраста. Его пальто и шляпа были отделаны мехом; более того, казалось, что тем же мехом были отделаны его верхняя губа и подбородок. Он бросился к Каролине.

— Вот вы где! — воскликнул он. — Обыскал весь город. Звонил вам домой, секретарь сказал, что вы, кажется, направились в книжный магазин «Перо…

Каролина раздраженно посмотрела на него.

— Я наняла вас, чтобы слушать ваши умозаключения? — оборвала его она. — Вы сыщик или брокер?

— Брокер, — признался меховой человек, слегка опешив. — Прошу прощения. Те акции фонографической компании. Могу продать за сто пять.

— Так продавайте.

— Очень хорошо. Я думал, я лучше…

— Продавайте! Я разговариваю со своим внуком.

— Очень хорошо. Я…

— Всего доброго.

— Всего доброго, мадам, — меховой человек поклонился и в некотором смятении покинул магазин.

— Что касается тебя, — сказала Каролина, снова посмотрев на внука, — стой, где стоишь и веди себя тихо.

Она повернулась к Мерлину и окинула его уже не таким суровым взглядом. Затем она улыбнулась — и он понял, что тоже улыбнулся. Сейчас же они оба разразились надтреснутым, но от этого не менее неожиданным, смехом. Она схватила его за руку и увлекла за собой в дальний конец магазина. Там они остановились, посмотрели друг на друга — и случился еще один приступ старческого веселья.

— Только так, — еле смогла со злобным торжеством произнести она. — Единственное, что доставляет удовольствие таким старухам, как я — это чувство, что я могу заставить всех плясать под свою дудку. Быть старой, богатой и иметь бедных наследников также здорово, как быть юной, красивой и иметь сестер-дурнушек.

— Да уж, — хихикнул Мерлин. — Знаю. Завидую вам.

Она кивнула, прищурившись.

— Последний раз, когда я была здесь — сорок лет назад, — сказала она, — вы были молодым человеком, и вы были готовы служить по первому знаку.

— Вы правы, — признал он.

— Мой визит, должно быть, вам запомнился.

— На всю жизнь! — воскликнул он. — Я думал… Я думал поначалу, что вы были настоящей — человеком из плоти и крови, я хотел сказать.

Она рассмеялась.

— Многие думали, что во мне нет ничего человеческого.

— А теперь, — возбужденно продолжил Мерлин, — я понимаю. Нам, старикам, позволено все понимать — ведь ничего уже не имеет особого смысла. Теперь мне ясно, что тогда, когда я смотрел, как вы танцевали на столе, вы были всего лишь моей романтической грезой о порочной и прекрасной даме.

Казалось, она была где-то далеко, и её голос прозвучал, как эхо забытого сна.

— О, как я танцевала в тот вечер! Я помню…

— Вы были для меня искушением. Я был уже почти в объятиях Оливии — а вы шептали о том, что я должен быть свободен и сполна насладиться своей юностью и безответственностью. Но, кажется, чары в последний момент не подействовали. Все случилось слишком поздно.

— Вы очень стары, — с непроницаемым выражением произнесла она. — Я и не думала…

— Я помню, что вы сделали для меня, когда мне было тридцать пять. Вы потрясли меня, перекрыв тогда движение на улице. Это выглядело так величественно. Красота и сила, которые вы излучали! Даже моя жена смогла вас увидеть — и она вас испугалась! Несколько недель после этого мне хотелось ускользнуть из дома в темноту и утопить скуку существования в музыке, коктейлях и женщине, которая вернула бы мне молодость. Но потом… я уже больше не знал, как это сделать…

— А теперь вы уже так стары…

С благоговейным страхом она отшатнулась от него.

— Да, оставьте меня! — воскликнул он. — Вы тоже стары. Дух пропадает вместе с упругостью кожи. Вы пришли сюда только за тем, чтобы напомнить мне то, что мне лучше было бы забыть: что быть старым и бедным хуже, чем старым и богатым, что мой сын имеет право швырнуть мне в лицо, что я старый неудачник?

— Давайте мне мою книгу, — хрипло приказала она. — Поспеши, старик!

Мерлин еще раз взглянул на неё и покорно подчинился. Он поднял книгу и подал ей, покачав головой, когда она протянула ему деньги.

— К чему притворяться, что вы готовы мне заплатить? Когда-то, именно здесь, вы разрушили всю мою жизнь.

— Да, — гневно промолвила она, — и я рада. Очень может быть, что именно здесь было сделано все, чтобы разрушить мою жизнь!

Она бросила на него взгляд, в котором читалось презрение, но в тоже время и плохо скрытая неловкость — и, бросив внуку короткое приказание следовать за собой, пошла к двери.

И она удалилась из его магазина и из его жизни. Скрипнула дверь. Вздохнув, он развернулся и мелкими шажками направился к стеклянной перегородке, за которой хранились пожелтевшие документы и умудренная годами, морщинистая мисс Мак-Крекен.

Мерлин взглянул в её высохшее, усыпанное морщинами лицо с какой-то непонятной жалостью. Она-то, в любом случае, получила от жизни гораздо меньше, чем он. Никакой бунтарский романтический дух, являющийся лишь избранным, не приносил ей незабываемых впечатлений, не вносил в её жизнь «изюминку» и восторг.

Мисс Мак-Крекен подняла голову от бумаг и спросила:

— Ну как старушка? Все такая же скандальная?

Мерлин вздрогнул.

— Кто?

— Старая добрая Алисия Дэйр… Ах, да, она ведь уже давно миссис Томас Аллердайс — вышла за него лет тридцать назад.

— Что? Я вас не понимаю, — Мерлин с широко раскрытыми от неожиданности глазами рухнул на свой вращающийся стул.

— Ну как же, мистер Грейнджер, не говорите мне только, что вы ничего о ней не слышали — десять лет она была главной достопримечательностью Нью-Йорка. Ну как же… А однажды, когда шел бракоразводный процесс с Трокмортоном, её появление на Пятой авеню привлекло столько зевак, что там даже остановилось движение. Разве вы не читали об этом в газетах?

— Я никогда не читал газеты, — его дряхлая голова начала кружиться.

— Хорошо, но как вы могли забыть тот случай, когда она появилась прямо здесь и разнесла магазин? Позвольте заметить, что после этого я почти была готова попросить у мистера Мунлайта Квилла расчет и уволиться!

— Вы хотите сказать… вы её видели?

— Видела?! Тут стоял такой шум, что её сложно было не заметить. Видит Бог, мистер Мунлайт Квилл был не в восторге, но, конечно же, он не сказал ни слова. Он просто свихнулся на ней, а она крутила им, как хотела. Как только он отказывался выполнить какой-нибудь её каприз, она сразу же грозила рассказать обо всём его жене. Поделом же ему было. Только подумать, такой человек упал к ногам прелестной авантюристки! Ну, конечно, у него никогда не было столько денег, сколько было нужно ей, хотя магазин тогда приносил вполне прилично.

— Но, когда я видел её, — запинаясь, произнес Мерлин, — то есть, когда я думал, что видел её, она жила со своей матерью.

— Матерью… Какая чушь! — с негодованием ответила мисс Мак-Крекен. — С ней была женщина, которую она звала «тётушкой» и которая была ей такая же родня, как и я. Да, она была порочной — но умной. Сразу же после развода с Трокмортоном она вышла за Томаса Аллердайса и обеспечила себя на всю жизнь.

— Да кто она такая? — воскликнул Мерлин. — Ради Бога, скажите мне — она что, ведьма?!

— Ну как сказать… Её звали Алисия Дэйр, само собой, она была танцовщицей. В те времена её портрет красовался в каждой газете.

Мерлин затих. Умственное напряжение неожиданно прошло, шум утих. Без сомнения, теперь он был стар, так стар, что было невозможно даже представить, что и он когда-то был молодым; так стар, что мир уже потерял романтический ореол, он ушел навсегда даже с лиц детей и ощущения простых радостей жизни — например, тепла и комфорта. Ему больше уже не хотелось улыбаться или сидеть у окна весенним вечером, прислушиваясь к крикам детей, постепенно засыпая и во сне слыша, как приятели из детства зовут его на улицу играть, пока совсем не стемнело. Он был слишком стар даже для воспоминаний.

Вечером он ужинал вместе с женой и сыном, пользовавшимися им для каких-то своих неясных целей. Оливия сказала:

— Не сиди как мумия. Скажи хоть что-нибудь.

— Пусть лучше молчит, — взвыл Артур. — Только дай волю, он расскажет нам историю, которую мы слышали уже раз сто.

В девять Мерлин очень тихо поднялся наверх. Оказавшись в своей комнате и плотно затворив дверь, он замер на мгновение. Его немощное тело задрожало. Он понял, каким дураком был всю жизнь.

— О, рыжая ведьма!

Но было слишком поздно. Отвергнув слишком много искушений, он разгневал Провидение. И не осталось больше ничего, кроме небес, где он встретит только себе подобных, впустую истративших жизнь.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2006, 2009.


Оригинал: "O, Russet Witch!" by F. Scott Fitzgerald


Используются технологии uCoz