Ф. Скотт Фицджеральд
Лоботряс


Джим Пауэлл был лоботрясом. Как бы мне ни хотелось, чтобы герой рассказа был симпатичен, вводить читателя в заблуждение на этот счет было бы нечестно. Он был прирожденным, проверенным, стопроцентным лоботрясом и неторопливо рос в течении всего сезона урожая, который в краях ниже линии Диксона-Мэзона длится круглый год.

Если вам сегодня придет в голову назвать уроженца Мемфиса «лоботрясом», тот, скорее всего, извлечет из кармана штанов длинную прочную веревку и повесит вас на первом попавшемся телеграфном столбе. Если же вы решите назвать «лоботрясом» уроженца Нового Орлеана, тот, скорее всего, широко улыбнется и язвительно спросит, кто пригласил вашу девушку на бал в Марди-Грас? Тот тип «лоботряса», к которому принадлежал главный герой этого рассказа, представляет собой нечто среднее между этими двумя; происходит он из маленького городка с населением тысяч сорок, вот уже сорок тысяч лет тихо дремлющего на юге Джорджии, лишь изредка ворочающегося в дрёме и сквозь сон бормочущего что-то о войне, имевшей место где-то, когда-то и уже давным-давно забытой всеми остальными.

Джим был лоботрясом. Я написал это еще раз просто потому, что это так хорошо звучит, совсем как начало сказки, доброй сказки о Джиме. Мне он сразу представляется таким круглолицым, румяным, в шапке, из которой торчат клочки сена и листья. Однако этот Джим был высоким, тощим и сутулым оттого, что слишком много времени проводил за карточным столом; на безразличном севере таких зовут «лодырями». А в краях, где все еще помнят, что такое «Конфедерация», за этим классом, проводящим всю жизнь в спряжении глагола «бездельничать» в первом лице единственного числа: я бездельничаю, я бездельничал, я буду бездельничать, прочно утвердилось прозвище «лоботрясы».

Джим родился в белом доме на зеленом холме. С фасада дом имел четыре облезшие колонны, сзади находилась огромная садовая решетка, создававшая веселый фон для заросшей цветами солнечной лужайки. Первым обитателям белого дома принадлежала земля справа, слева и позади, но это было так давно, что даже отец Джима мог с трудом припомнить те времена. Честно говоря, он придавал данному факту настолько малое значение, что даже умирая от огнестрельной раны, полученной в уличной стычке, не стал упоминать о нем при прощании с малышом Джимми, которому к тому времени исполнилось пять и который очень испугался. Белый дом превратился в пансион, которым управляла чопорная леди из Мэйкона, которую Джим называл «Тетя Мамми» и ненавидел всей душой.

Когда ему исполнилось пятнадцать, он поступил в среднюю школу, его черных волос почти перестала касаться расческа, он стал бояться девушек. Он ненавидел свой дом, в котором четыре женщины и один старик из года в год продолжали бесконечный разговор о том, какие участки первоначально входили во владение Пауэллов, а также какие цветы расцветут вслед за этими. Иногда родители девочек из города, вспоминая о матери Джима и надеясь обнаружить сходство темных глаз и волос, приглашали его на детские праздники, но на этих вечеринках он всегда очень стеснялся и предпочитал проводить время, сидя на сломанном автомобильном мосте в гараже Тилли, бросая кости либо бесконечно исследуя свои зубы при помощи длинной соломинки. Чтобы зарабатывать карманные деньги, он брался за все, что подвернется, и именно из-за этого окончательно перестал появляться на вечеринках со сверстниками. Уже на третьей вечеринке маленькая Марджори Хайт нетактично прошептала — так, что это услышал и он — что уже видела этого мальчика, когда он доставлял им домой товары из бакалейной лавки. Поэтому вместо того, чтобы выучить «тустеп» и «польку», Джим выучился выбрасывать с помощью костей любое число по желанию, а также выслушал массу правдивых баек обо всех перестрелках, произошедших в округе в течении последних пятидесяти лет.

Ему исполнилось восемнадцать. Разразилась война, и в качестве моряка он в течение года полировал латунные поручни в Чарльстонском корпусе. Затем для разнообразия его направили на Север и он еще год полировал такие же латунные поручни, но уже в Бруклинском корпусе.

Война окончилась и он вернулся домой. Ему исполнился двадцать один год, его брюки казались чересчур короткими и чересчур узкими. Его боты на кнопках имели продолговатые удлиненные мыски. Его галстук будоражил воображение, как тайный заговор, причудливо переливаясь пурпурным и розовым, а над ним располагалась пара голубых глаз — блеклых, как полоса дорогой старой ткани, давно забытой на солнце.

В сумерках одного из апрельских вечеров, когда хлопковые поля и знойный город подернулись светло-серой дымкой, он, едва заметный, стоял, облокотившись на дощатый забор, что-то насвистывая и глядя на месяц, висевший над уличными фонарями Джексон-стрит. Его мозг усиленно работал над проблемой, полностью занимавшей его вот уже целый час. Лоботряса пригласили на вечеринку.

В те давние дни, когда все мальчишки питали стойкое отвращение ко всем девчонкам, Кларк Дарроу и Джим сидели за одной партой. В то время как социальные устремления Джима гибли в промасляной атмосфере гаража, Кларк не терял времени: влюблялся и разлюбливал, поступал в колледж, начинал пить и бросал, — короче говоря, стал одним из лучших кавалеров города. Несмотря ни на что, Кларк и Джим сохранили дружеские чувства, пусть и не такие горячие, как раньше, но, тем не менее, совершенно очевидные. Тем вечером старенький «форд» Кларка притормозил перед стоявшим на тротуаре Джимом и безо всякой задней мысли Кларк пригласил друга на вечеринку в сельский клуб. Импульс, заставивший его сделать это, был не более достоин удивления, чем побуждение, заставившее Джима принять предложение. Последнее было, по всей вероятности, вызвано бессознательной скукой и полуосознанным желанием авантюры. И теперь Джим пытался трезво обдумать предпринятый шаг.

Он начал петь, отстукивая своей длинной ногой ритм по каменной плите тротуара, добиваясь точного попадания в негромкий горловой мотив:

«За милю от дома, в городе лени,
Дженни, царица лентяев жила.
Ей нравились кости, и даже со злости
Шесть из шести она бросить могла».

Он прекратил пение и возмутил тишину тротуара разухабистой дробью.

— К черту! — еле слышно пробормотал он.

Они все будут там: все это общество, то общество, к которому должен был бы принадлежать и Джим: по праву бывшего обитателя белого дома, пусть давным-давно проданного за долги, по праву родства с изображенным на портрете офицером в серой форме. Но члены того общества подрастали вместе и понемногу сформировали свой узкий круг — так же постепенно, как постепенно, дюйм за дюймом, удлинялись платья девушек, и так же необратимо, как брюки мальчиков, вдруг ставшие им заметно короткими. И для этого общества, где все звали друг друга по именам и помнили, кто с кем дружил в школе, Джим был чужаком: он был из бедняков. Большинство молодых людей смогли бы снисходительно припомнить, как его зовут; трем или четырем девушкам он мог поклониться, как знакомый. Вот и все.

Когда закат превратил небо в синий фон, создав достойную декорацию для появления Луны, Джим отправился через знойный, умеренно жгучий город на Джексон-стрит. Лавки закрывались, последние покупатели плыли домой, походя на порождение бурного сна остановившейся карусели. Дальше по улице развернулась ярмарка, раскинувшаяся сверкающей аллеей разноцветных шатров, одаряя ночь смесью музыкальных звуков: кто-то играл восточный мотив на каллиопе, перед паноптикумом звучал меланхоличный горн, шарманка весело наигрывала «Домой, в Теннеси».

Лоботряс зашел в лавку и приобрел воротничок. Затем он неторопливо направился к аптеке «Воды Сэма», перед дверью которой, как и в любой из летних вечеров, стояло три или четыре экипажа, а между ними туда и сюда сновали маленькие негритята с пломбиром и лимонадом.

— Привет, Джим.

Голос раздался откуда-то снизу: Джо Эвинг и Мэрилин Вэйд сидели в автомобиле. На заднем сиденье находились Нэнси Ламар и какой-то незнакомец.

Лоботряс небрежно прикоснулся к своей шляпе.

— Привет, Бен, — и после краткой паузы добавил: — добрый вечер!

И он всё также неторопливо продолжил путь к гаражу, на втором этаже которого находилось его жилище. Его «добрый вечер» адресовался Нэнси Ламар, с которой он заговорил впервые за последние пятнадцать лет.

Губы Нэнси напоминали о первом поцелуе, у неё были темные глаза и иссиня-черные волосы, доставшиеся ей по наследству от матери, родившейся в Будапеште. Джим часто видел её на улицах, она всегда, как мальчишка, держала руки в карманах; он знал, что за ней, как и за её лучшей подругой Салли Кэрролл Хоппер, на всем протяжении пути от Атланты до Нового Орлеана тянется целый шлейф разбитых сердец.

Всего на несколько мгновений — но Джим пожалел, что не умеет танцевать… Затем рассмеялся и, уже дойдя до своей двери, снова начал негромко напевать:

«Бросок её мог бы лишить вас покоя,
Её красота б вас смела.
Дженни, царица цариц лоботрясов,
В городе лени жила».

II

В половине десятого Джим и Кларк встретились у аптеки и оттуда в «форде» Кларка отправились в сельский клуб.

— Джим, ну как поживаешь? — просто так, чтобы скоротать путь в пахнущей жасмином ночи, спросил Кларк.

Лоботряс задумался.

— Ну, — после паузы сказал он, — живу в комнате над гаражом Тилли. Я ему немного помогаю с машинами по вечерам, и он с меня денег не берет. Иногда подрабатываю на его такси, за чаевые. Так вот и кормлюсь.

— И хватает?

— Ну, у него и днем есть еще куча работы — особенно по воскресеньям; есть у меня, правда, еще кое-что, но я стараюсь не рассказывать. Ты небось забыл, но я всё ещё лучше всех в этом городе играю в кости. Теперь меня уже заставляют метать из стакана, потому что как только я беру их в руки — считай, я выиграл.

Кларк понимающе ухмыльнулся.

— А я никогда не мог выбросить, сколько надо. Хорошо бы ты как-нибудь сыграл с Нэнси Ламар и выиграл бы все её деньги. Она играет с парнями и проигрывает больше, чем её папочка ей выдает. Я даже слышал, что месяц назад она продала фамильное кольцо, чтобы расплатиться с долгами.

Лоботряс уклончиво промолчал.

— Белый дом на улице Вязов всё еще твой?

Джим покачал головой.

— Продан. Дали хорошую цену, учитывая, что район уже не тот. Адвокат присоветовал всё вложить в акции. Но тут «Тетя Мамми» тронулась, так что все проценты уходят на лечебницу.

— Н-да…

— У меня есть дядька на Севере, и я думаю поехать к нему, как только соберусь. Отличная ферма, только вот работать там некому. Он как-то просил меня приехать и помочь, но я так и не собрался. Там чертовски тоскливо…

Неожиданно он заговорил о другом.

— Кларк, я тебе весьма признателен за приглашение, но — честно — будет лучше, если ты прямо вот здесь остановишься и я пойду домой.

— Чушь! — хмыкнул Карл. — Хоть немного развеешься. Можно даже не танцевать — просто выйдешь на площадку и немножко повертишься.

— Чего? — встревожился Джим. — Только не вздумай подходить со мной к девушкам и «исчезать», чтобы я потом, как дурак, шел танцевать!

Кларк рассмеялся.

— Имей в виду, — продолжал Джим, — что если ты не поклянешься, что ничего такого не будет, я вот прямо здесь выхожу и на своих двоих чешу обратно до Джексон-стрит.

После непродолжительного спора они пришли к соглашению о том, что Джим, во избежание приставаний со стороны особ женского пола, наблюдает разворачивающееся действо с безопасного расстояния, а именно со скамейки в углу, при этом Кларк имеет право проводить рядом с ним все время, свободное от танцев.

И в десять вечера Лоботряс, скрестив ноги и старомодно сложив руки на коленях, пытался выглядеть так, будто ему не впервой и даже скучновато смотреть на танцующих. На самом же деле его застенчивость боролась со жгучим интересом к происходящему вокруг. Он смотрел, как из гардеробной друг за другом возникали девушки, прихорашивавшиеся, как яркие птицы, бросая невинные взгляды своим «дуэньям», а затем, быстро обводя взглядом зал, они одновременно пытались оценить обстановку и реакцию этой «обстановки» на их появление; после чего, снова как птицы, они приземлялись и оседали в крепких объятиях поджидавших их кавалеров. Салли Кэрролл Хоппер, блондинка с томным взглядом, была в своем любимом розовом и блистала, как утренняя роза. Мэрджори Хэйт, Мэрилин Вэйд, Гарриет Кэрри — все те девушки, которых он встречал, слоняясь в полдень по Джексон-стрит, в этот час, с аккуратно уложенными бриллиантином локонами, нежно подсвечивавшимися приглушенным светом люстр, казались ему таинственными незнакомками, похожими на розовые, голубые, красные и золотые фигурки из дрезденского фарфора, только что вынутые из печи и уже стоящие в витрине магазина.

Так он просидел полчаса. Периодические визиты оживленного Кларка, сопровождавшиеся ободряющим хлопком по колену и «Привет, старичок, ну как ты тут?», радости не прибавляли. Его узнавали, здоровались, некоторые даже останавливались переброситься парой фраз, но он понимал, что для всех было сюрпризом само его присутствие здесь, и он даже вообразил, что для некоторых этот сюрприз был неприятным. А в половине одиннадцатого всё его смущение неожиданно улетучилось, происходящее вдруг приобрело интерес, он совершенно забыл о себе: из гардеробной вышла Нэнси Ламар.

На ней было платье из желтого органди, состоявшее, казалось, лишь из сотен острых уголков, трех рядов оборок и большого банта сзади; вокруг неё вспыхивали фосфоресцирующие черные и желтые лучи. Лоботряс широко распахнул глаза, ему стало трудно дышать. Она задержалась в дверях, ожидая своего кавалера. Джим узнал его: это был тот самый незнакомец, которого он видел вечером рядом с ней в машине Джо Эвинга. Он смотрел, как она, подбоченясь, что-то тихо ему сказала и рассмеялась. Мужчина рассмеялся вместе с ней, и Джим внезапно почувствовал болезненный укол какого-то незнакомого чувства. Между парой, казалось, проскользнул какой-то луч, как прекрасная стрела с того солнца, которое еще минуту назад согревало и его. Лоботряс внезапно ощутил себя сорной травой под плетнем.

Через минуту к нему подошел румяный и сияющий Кларк.

— Привет, старичок, — в который уже раз за вечер воскликнул он, — ну как ты тут?

Джим ответил, что он тут вполне себе ничего.

— Пошли со мной, — скомандовал Кларк. — Я тут кое-чего раздобыл, и это будет гвоздь программы.

Джим неуклюже последовал за ним через весь зал и вверх по лестнице, в гардеробную, где Кларк извлек из кармана фляжку с безымянным напитком соломенного цвета.

— Из настоящей кукурузы.

Рядом уже стоял поднос с имбирным элем. Такой мощный нектар, тем более «из настоящей кукурузы», всегда лучше работает с чем-нибудь покрепче сельтерской.

— Ну что, дружище, — уже потише произнес Кларк, — Нэнси Ламар сегодня великолепна?

Джим кивнул.

— Очень красива, — согласился он.

— Сегодня она нарядилась для проводов, — продолжал Кларк. — Видел с ней парня?

— Высокий? В белых брюках?

— Точно. Это Огден Меррит, из Саванны. Старый Меррит владеет заводом, выпускает безопасные бритвы. А сынок просто без ума от неё. Бегал за ней целый год.

— Она, конечно, та еще девчонка, — продолжал Кларк, — но мне она нравится. И не только мне. Ну да, она позволяет себе совершенно безумные выходки. Обычно выходит сухой из воды, но на её репутации уже, наверное, места живого не найти.

— Неужели? — Джим поставил свой стакан. — А вкусно…

— Да, ничего. О, она настоящая сумасбродка. Играет в кости, представляешь? И ей нравится вкус спиртного. Я даже обещал её угостить, попозже.

— Она любит этого Меррита?

— Черт его знает. Но, похоже, все лучшие девчонки выходят замуж и куда-нибудь отсюда уезжают.

Он смешал себе еще один коктейль и аккуратно закрыл фляжку пробкой.

— Слушай, Джим, я сейчас иду танцевать и был бы весьма обязан, если бы ты взял эту фляжку на хранение, раз уж ты не танцуешь. Если кто-то заметит, что у меня в кармане фляжка, понятное дело, он сразу же подойдет и попросит угостить — и не заметишь, как все кончится и все мое веселье выпьет кто-нибудь другой.

Итак, Нэнси Ламар собиралась замуж. Любимица всего города должна была стать собственностью индивидуума в белых брюках, и всего лишь потому, что отец носившего эти брюки делал лучшие безопасные бритвы. Спускавшемуся по ступенькам Джиму эта мысль показалась невероятно тоскливой. Впервые в жизни он переживал неясное романтическое томление. В его воображении возникла картина: Нэнси, жизнерадостная и веселая, идет по улице, в качестве дани у боготворящего её продавца фруктов взимает с лотка апельсин, приказывает отнести на какой-то мифический счет стаканчик «Колы» в аптеке и, собрав вокруг себя толпу кавалеров, с триумфом отъезжает в вечерний вихрь великолепия и музыки.

Лоботряс сошел с крыльца в темноту между освещенным луной газоном и светящимся дверным проемом танцевального зала. Он присел на стоявший там стул, зажег сигарету и погрузился в свои привычные грезы, не нарушаемые никакими посторонними мыслями. Но сейчас эти грезы были более чувственными, потому что вокруг была ночь, повеяло влажным теплым ветром, принесшим запахи пудры, платьев и тысячу других ярких оттенков, рождавшихся за дверями. Сама музыка — глухие ноты тромбона — казалась теплой и призрачной, с томным призвуком шарканья ботинок и туфель.

Неожиданно в прямоугольнике желтого света, падавшего из открытой двери, появился темный силуэт. Из гардеробной вышла девушка и остановилась на крыльце, всего в нескольких шагах. Джим услышал тихое «черт!», затем она обернулась и увидела его. Это была Нэнси Ламар.

Джим поднялся со стула.

— Привет!

— Привет, — чуть помедлив, ответила она, затем подошла ближе. — О, да это же Джим Пауэлл!

Он сделал легкий поклон и стал думать, что сказать в ответ.

— Как ты думаешь… — быстро заговорила она, — я хотела спросить: ты знаешь, что делать с жвачкой?

— Что?

— К моей туфле прилипла жвачка. Какой-то идиот или идиотка выплюнули свою жвачку на пол, а я, конечно, тут же на неё наступила.

Джим непроизвольно покраснел.

— Как мне теперь от неё избавиться? — раздраженно спросила она. — Я пробовала ножом. Я пробовала всем, что только смогла найти в этой чертовой раздевалке. Я попробовала мылом с водой, и даже духами, испортила свою пудреницу, пытаясь заставить эту гадость отлепиться от моей туфли.

Джим в волнении обдумывал ситуацию.

— Ну… Я думаю… Может, бензином?

Не успел он еще произнести последние звуки, как она уже схватила его за руку и потащила с веранды, прямо через клумбу, бегом к стоянке автомобилей, располагавшейся у самого начала поля для гольфа.

— Открывай бак, — скомандовала она, не дав ему перевести дыхание.

— Что?

— Бак с бензином. Я же должна избавиться от этой жвачки! Я не могу танцевать с жвачкой на туфле.

Джим послушно повернулся к машинам и начал осмотр на предмет обретения желанного растворителя. Если бы она потребовала поршень, он приложил бы все усилия для того, чтобы раскрутить двигатель и достать нужную деталь.

— Нашёл! — произнес он после недолгих поисков. — Вот этот, вроде, подается. Есть платок?

— Наверху, весь мокрый. Я же пробовала воду с мылом!

Джим сосредоточенно рылся в своих карманах.

— Кажется, у меня тоже нет.

— К черту. Мы можем открыть бак и пусть себе льется на землю.

Он открыл клапан, бензин начал капать.

— Еще!

Он повернул клапан сильнее. Бензин пошел струей, образуя блестящую масляную лужу, отражавшую дюжину неровных лун на дрожащем дне.

— Ладно, — уже спокойней вздохнула она, — пусть весь вытекает. Единственное, что можно сделать — встать в лужу.

Подчинившись, он полностью открыл клапан, и маленькая лужица неожиданно превратилась в огромную, по земле во всех направлениях растекались маленькие речки и ручейки.

— Отлично. То, что надо.

Приподняв край юбки, она грациозно вступила в бензин.

— Уверена, что теперь-то уж отлипнет, — пробормотала она.

Джим улыбнулся.

— Даже если нет — тут еще полно машин.

Она грациозно вышла из бензиновой лужи и начала оттирать подошвы своих туфель о бампер автомобиля. Лоботряс больше не мог сдерживаться. Он согнулся пополам от смеха, а через секунду к нему присоединилась и она.

— Ты приехал с Кларком Дарроу, правда? — спросила она на обратном пути к веранде.

— Да.

— А где он?

— Танцует, наверное.

— Черт. Он обещал мне коктейль!

— Ну, — сказал Джим, — это поправимо. Фляжка-то у меня в кармане!

Она лучезарно улыбнулась.

— Надо бы найти еще имбирный эль, — добавил он.

— Только не мне. Давай фляжку.

— Уверена?

Она насмешливо улыбнулась.

— Проверь. Я могу пить все, что пьют мужчины. Давай присядем.

Она устроилась на краешке стола, а он сел на соломенный шезлонг рядом. Вынув пробку, она поднесла фляжку к губам и сделала долгий глоток. Он зачарованно смотрел на неё.

— Нравится?

Она молча покачала головой.

— Нет, но мне нравится послевкусие. Думаю, как и всем.

Джим согласился.

— Моему отцу тоже нравилось. Даже слишком, это его и сгубило.

— Американцы, — серьезно произнесла Нэнси, — не умеют пить.

— Что? — удивился Джим.

— На самом деле, — беззаботно продолжала она, — они вообще не знают, как можно делать что-либо хорошо. Единственное, о чем я всю жизнь буду жалеть — так это о том, что не родилась в Англии.

— В Англии?

— Да. Единственное, о чем я жалею всю жизнь.

— Тебе там нравится?

— Да. Безумно. Я никогда сама там не была, но знаю многих англичан, которые служили здесь в армии, они учились в Оксфорде, Кембридже — ну, это как «Сивани» и «Университет Джорджии» у нас — и, естественно, я прочитала множество английских романов.

Джим слушал с интересом, он был изумлен.

— Ты когда-нибудь слышал о леди Диане Мэннерс? — серьезно спросила она.

Нет, Джим не слышал.

— Ну, я всегда хотела быть, как она… Она черноволосая, прямо как я, и неистовая, как грех. Это она въехала на коне в какой-то собор, или там часовню, или куда-то еще, а потом все авторы стали вставлять этот эпизод в свои романы.

Джим вежливо кивал. Он выплыл из своих глубин.

— Дай фляжку, — попросила Нэнси. — Я хочу еще глоточек. Маленький глоток не повредит и младенцу.

— Видишь ли, — чуть хрипло продолжила она. — У людей, живущих там, есть стиль. Здесь ни у кого стиля нет. Я хочу сказать, что ради парней, которые живут здесь, не стоит носить потрясающие наряды или делать что-то сенсационное. Ты думал об этом?

— Думаю, что… Думаю, что нет, — пробормотал Джим.

— А мне нравится одеваться, и мне нравится всё это делать! В этом городе я единственная, у кого есть стиль.

Она потянулась и удовлетворённо зевнула.

— Прекрасная ночь.

— Точно, — согласился Джим.

— Хочу яхту, — медленно проговорила она. — Хочу плыть по серебристому озеру, по Темзе, например… Пить шампанское и есть икру. Пусть на борту будет человек восемь, не больше. И один из них прыгнет за борт, чтобы всех развеселить, и утонет, как тот кавалер леди Дианы Мэннерс…

— Он сделал это, чтобы она развеселилась?

— Он не собирался тонуть, чтобы развеселить её. Он просто хотел прыгнуть за борт, чтобы всех рассмешить.

— Думаю, они все просто умерли от смеха, когда он потонул.

— Да, они вряд ли смеялись, — согласилась она. — Но думаю, что она-то всё равно смеялась. Думаю, она жестокая, как и я.

— Ты жестокая?

— Как жесть. — Она снова зевнула и добавила: — дай-ка мне еще немножко из этой фляжки.

Джим заколебался, но она властно протянула руку.

— Я не маленькая, — заявила она. — Ты еще никогда таких, как я, не видел! — Она сделала паузу. — И все же, ты, может быть, и прав… У тебя… У тебя ум старика…

Она соскочила со стола и двинулась к дверям. Лоботряс тоже встал с шезлонга.

— До свидания, — вежливо сказала она, — доброй ночи. И спасибо, солнышко!

Она вошла внутрь, оставив его с широко раскрытыми глазами на крыльце.

III

В полночь из женской гардеробной вышла целая процессия в плащах и, объединившись в пары с одетыми в пальто кавалерами, как танцоры в котильоне, с полусонным радостным смехом прошествовали сквозь дверь в темноту, — туда, где фыркали проснувшиеся авто. Пары прощались друг с другом, задерживаясь у фонтана.

Сидевший в углу Джим поднялся, чтобы отыскать Кларка. Последний раз он видел его в одиннадцать — Кларк шел танцевать. Джим забрел к лимонадной стойке, ранее служившей баром. В комнате было пусто, только сонный негр дремал за прилавком, да еще пара парней лениво бросали кости за одним из столов. Джим уже собрался было уходить, но в этот момент в комнату зашел Кларк. Они увидели друг друга одновременно.

— Эй, Джим! — воскликнул он. — Иди к нам и помоги нам с этой бутылкой. Думаю, что там немного осталось, но по разу всем еще хватит.

В дверях показались лениво перебрасывавшиеся шутками Нэнси, приезжий из Саванны, Мэрилин Вэйд и Джо Эвинг. Взгляды Джима и Нэнси встретились, она заговорщицки ему подмигнула.

Они подошли к столу и, усевшись, заказали официанту имбирный эль. Джим, в некотором смущении, смотрел на Нэнси, которая переместилась за соседний столик и присоединилась к игравшим в кости парням.

— Зовём их сюда? — предложил Кларк.

Джим огляделся.

— Не надо привлекать толпу. Это не в правилах клуба.

— Да тут никого нет, — настаивал Кларк, — только мистер Тейлор. Он бегает туда-сюда, как сумасшедший, пытаясь выяснить, кто слил весь бензин из его машины.

Все рассмеялись.

— Ставлю миллион, что здесь опять не обошлось без Нэнси. Не стоит парковать машину, если она где-то рядом.

— Эй, Нэнси, тебя ищет мистер Тейлор!

Щеки Нэнси разгорелись от азарта игры.

— Я уже пару недель даже не видела его старую колымагу!

Внезапно повисла тишина. Джим обернулся и заметил остановившегося в дверном проеме индивидуума неопределенного возраста.

Голос Кларка подчеркнул всеобщее замешательство.

— Не хотите ли присоединиться к нам, мистер Тейлор?

— Благодарю вас.

Нежданный мистер Тейлор уселся на стул.

— Придется, видимо. Жду, пока мне достанут немного бензина. Кто-то развлекался с моей машиной.

Его пристальный взгляд быстро скользнул по всем присутствовавшим. Джиму хотелось бы знать, что же он успел услышать в дверях, и Джим попытался восстановить в памяти все, что было сказано.

— Сегодня я в игре, — запела Нэнси, — и выиграю я…

— Поддерживаю! — неожиданно выпалил Тейлор.

— О, мистер Тейлор, я и не знала, что вы играете в кости! — Нэнси явно обрадовалась, обнаружив, что он уселся за стол и мгновенно поставил против неё. Они находились в откровенно натянутых отношениях с того самого вечера, когда она совершенно недвусмысленно отвергла целую серию знаков внимания с его стороны.

— Ну, детки, постарайтесь для мамочки. Всего лишь одна маленькая семерка! — заворковала Нэнси. Она с таинственным видом потрясла руками и бросила кости на стол.

— У-ух! Я знала! И еще доллар сверху.

Она сделала еще пять бросков. Тейлору не везло, и она воспринимала это на личном уровне: после каждого удачного броска Джим видел триумф на ее лице. Каждый раз она удваивала ставки — конечно, такое везение не могло продолжаться долго.

— Лучше остановись, — робко предупредил он.

— Ох, только посмотри! — прошептала она. Выпало восемь, и она снова назвала число.

— Восьмерочка, восьмерочка, давай скорей ко мне!

Восьмерка покатилась по столу. Нэнси покраснела, в её лице появилось что-то истеричное, но ей продолжало везти. Она увеличивала ставки, не собираясь выходить из игры. Пальцы Тэйлора нервно постукивали по крышке стола, но он тоже продолжал игру.

Наконец Нэнси попыталась выбросить десять и потеряла ход. Тэйлор алчно сгреб кости. Он бросал молча, и в напряженной тишине был слышен только стук выбрасываемых на стол костей.

Ход снова перешел к Нэнси, но удача её оставила. Прошел час. Фортуна поворачивалась то лицом, то спиной. Но постепенно везти стало Тейлору. И наконец они сравняли счет: Нэнси проиграла свои последние пять долларов.

— Выписываю чек на пятьдесят и иду ва-банк! — быстро сказала она. Она говорила немного неуверенно, её рука дрожала.

Кларк и Джо Эрвинг обменялись встревоженными взглядами. Тейлор снова бросил кости. Чек теперь перешел к нему.

— Может, сыграем еще разок? Вот ещё чек! — отчаянно предложила она. — Банк другой, но это не важно — деньги везде одинаковые.

Джим все понял: «настоящая кукуруза», его угощение, и другие эликсиры, которые она принимала после. Если бы только он отважился вмешаться… Ведь у девушки с таким социальным положением и в таком возрасте едва ли могло быть два банковских счета. Часы пробили два, и он решил себя больше не сдерживать.

— Простите… Позволь, я сделаю этот бросок вместо тебя? — предложил он; его обычно тихий, певучий голос прозвучал несколько натянуто.

Неожиданно почувствовав апатию и сонливость, Нэнси отбросила кости.

— Отлично, старик! Как сказала бы леди Диана Мэннерс: «Вперед, Лоботряс!». Мое везение кончилось.

— Мистер Тэйлор, я ставлю наличные против одного из этих чеков, — нарочито беззаботно предложил Джим.

Полчаса спустя Нэнси подалась вперед и хлопнула его по спине.

— Это ты украл мою удачу! — и проницательно закивала головой.

Джим сгреб со стола последний чек и, сложив их все вместе, порвал на мелкие кусочки, бросив обрывки на пол. Кто-то запел, и Нэнси вскочила со стула.

— Леди и джентльмены, — объявила она. — Леди — говорит ваша Диана! Я хочу поведать миру весть о том, что мистер Джим Пауэлл, широко известный в этом городе лоботряс, является исключением из общего правила «везет в игре — не везет в любви». Ему везет в игре, и кроме того, я люблю его! Леди и джентльмены, Нэнси Ламар, всем известная красавица-брюнетка, часто упоминаемая в «Герольд» как одна из наиболее популярных молодых особ местного общества, как и любая другая девушка в подобной ситуации… Желает объявить — желает объявить, джентльмены… — Неожиданно она встала на цыпочки и покачнулась. Кларк вовремя ухватил её и помог удержать равновесие.

— Прошу прощения, — рассмеялась она, — так вот, она преклоняется… Преклоняется… Неважно. Так выпьем же за здоровье Лоботряса… мистера Джима Пауэлла, короля лоботрясов!

Несколько минут спустя, когда Джим со шляпой в руках уже поджидал Кларка в том самом темном углу крыльца, куда она выходила в поисках бензина, она опять неожиданно возникла рядом с ним.

— Лоботряс, — произнесла она, — ты здесь, Лоботряс? Я думаю… — её не очень уверенный голос, казалось, доносился из сна, — … что ты заслужил мой самый нежный поцелуй за то, что ты сделал, Лоботряс.

На мгновение её руки обвились вокруг него, а губы прижались к его губам.

— Я живу в своем, свободном мире, Лоботряс, но ты показал мне, что есть и что-то иное.

И она убежала вниз с крыльца, на поле для гольфа. Джим увидел, как из двери вышел Меррит и что-то раздраженно ей сказал; увидел, что она рассмеялась, и, отвернувшись, пошла к машине. За ней шли Мэрилин и Джо, напевая медленную джазовую песню.

Вышел Кларк и остановился рядом с Джимом на крыльце.

— Думаю, все совершенно ясно, — зевнув, сообщил он. — Меррит разозлился. Нэнси ему больше не нужна.

Вдали на востоке, над полем для гольфа, небо стало серым, ночь потихоньку отступала. Двигатель машины заурчал, а пассажиры подхватили припев.

— Всем спокойной ночи, — крикнул Кларк.

— Пока, Кларк!

— Пока!

А через мгновение тихий радостный голос добавил: «Спокойной ночи, Лоботряс».

Машина с певцами отъехала. Петух на ферме через дорогу издал одинокое печальное «ку-ка-ре-ку», и заспанный негр-официант потушил свет на крыльце. Джим и Кларк, шурша ботинками по гравию, направились к «форду».

— Ну, старик, — вздохнул Кларк, — вот это была игра!

Было еще слишком темно, и он не увидел, как вспыхнул румянец на щеках Джима. Ему бы не пришло в голову, что он покраснел от стыда.

IV

В унылой комнате на втором этаже гаража Тилли целыми днями слышалось урчание и фырканье машин снизу вперемешку с песнями негров-мойщиков и шумом воды из шлангов. Комната была уныло-квадратной, что подчеркивалось стоявшей в ней кроватью и обшарпанным столом, на котором лежало несколько книг: старые издания «На пассажирском через Арканзас» и «Люсиль» некоего Джона Миллера, испещренные чьими-то пометками старинным витиеватым почерком, «Глаза Вселенной» Гарольда Белла Райта, а также старинный Псалтырь в издании англиканской церкви, с надписью «Элис Пауэлл, 1831» на форзаце.

Небо на востоке было все еще темным в тот миг, когда Лоботряс вошел снизу в гараж; когда в комнате включилась единственная электрическая лампочка, стало понемногу голубеть. Джим поспешно выключил свет и, подойдя к окну, облокотился о подоконник, уставившись в предрассветное небо. Его чувства были разбужены, и первым ощущением стало ощущение тщеты всего окружающего, похожее на тупую боль в однотонной серости его существования. Неожиданно он почувствовал себя окруженным стеной, стеной такой же реальной и осязаемой, как и белая стена его пустынного жилища. И как только он ощутил эту стену, все, что составляло романтику его существования, легкомыслие, простосердечную беспечность и чудесную открытость его жизни, постепенно стало терять очертания. Лоботряс, шагающий по Джексон-стрит, медленно напевая себе что-то под нос, которого знали в каждой лавке на каждом углу, всегда готовый радоваться любой встрече, всегда готовый обменяться шуткой, иногда грустный, но только потому, что существует грусть и время пролетает незаметно, — этот лоботряс неожиданно исчез. Само слово стало банальным упреком. Внезапное озарение — и он понял, что Меррит его презирает, что даже поцелуй Нэнси там, на лужайке, мог пробудить не ревность, а только сожаление от того, что Нэнси так низко пала. А Лоботряс со своей стороны ради неё всего лишь продемонстрировал сомнительное искусство, вынесенное им из гаража. Он стал для неё чем-то вроде морального душа, а все грязные пятна принадлежали ему.

Когда небо стало приобретать бирюзовый оттенок, а в комнате посветлело, он дошел до кровати и упал на неё, яростно сжав кулаки.

— Я люблю её, — вслух сказал он, — о, Господи!

И как только он произнес эти слова, что-то внутри него освободилось, как будто из его горла исчез комок. Рассветный воздух показался таким чистым и лучезарным, а он, уткнувшись лицом в подушку, начал сдавленно всхлипывать.

***

В три часа дня вовсю светило солнце, и медленно двигавшийся по Джексон-стрит Кларк Дарроу услышал приветствие Лоботряса, стоявшего у обочины, засунув руки в карманы.

— Привет! — ответил Кларк, резко тормознув свой «Форд» у стены лавки. — Только проснулся?

Лоботряс отрицательно покачал головой.

— Даже не ложился. Как-то неспокойно было на душе, так что решил утром прогуляться за город. Только что в город вернулся.

— Не думал, что ты так разволновался. Я-то вот тоже с утра как-то…

— Думаю уехать из города, — продолжал Лоботряс, погруженный в свои собственные мысли. — Думаю поехать на ферму и начать помогать дяде Дэну. Кажется, слишком уж долго я валял дурака.

Кларк промолчал, а Лоботряс продолжил:

— Подумал вот, что когда тетя Мамми помрет, вложу наследство в ферму и попробую что-нибудь сделать. Все мои родом оттуда, когда-то там было большое хозяйство.

Кларк с интересом смотрел на него.

— Смешно, — сказал он. — Это всё… Это всё и на меня подействовало примерно так же.

Лоботряс немного помолчал.

— Я даже не знаю, — медленно проговорил он, — что-то такое… Вот когда эта девушка вчера рассказывала о леди по имени Диана Мэннерс, которая англичанка, вот это, похоже, и заставило меня задуматься!

Он выпрямился и как-то странно посмотрел на Кларка.

— Моя семья была не из последних в этих местах, — с вызовом произнес он.

Кларк кивнул.

— Я знаю.

— Теперь остался только я, — продолжал Лоботряс, чуть повысив голос. — И я — никто. И теперь они имеют право называть меня Лоботрясом, как какого-то поденщика. Люди, которые были ничем, когда у моих родителей было всё, теперь задирают свои носы, видя меня!

И снова Кларк промолчал.

— Мне надоело. Я уеду сегодня же. И когда я вернусь в этот город, я вернусь джентльменом.

Кларк вытащил носовой платок и стер пот со лба.

— Да, не только тебя встряхнуло, — печально признал он. — Все эти ночные танцы с девушками надо прекращать. Конечно, очень жаль, но тут уж ничего не поделаешь.

— Ты хочешь сказать, — удивленно спросил Джим, — что всё выплыло наружу?

— Выплыло наружу? Да как они могли сохранить это в секрете? Объявление будет уже сегодня, в вечерних газетах. Ведь доктору Ламару надо как-то попытаться сохранить доброе имя!

Джим оперся о бок машины, его ногти непроизвольно царапнули по металлу.

— Ты хочешь сказать, что Тэйлор отследил те чеки?

Теперь настала очередь Кларка удивляться.

— Так ты не знаешь, что произошло?

Удивление в глазах Джима послужило ему достаточным ответом.

— Так вот, — драматическим тоном продолжил Кларк, — эти четверо достали еще одну бутылку, выпили и решили всех шокировать; так что Нэнси и этот Мэррит сегодня, в семь утра, поженились в Роквилле.

В металле машины под пальцами Лоботряса появилась небольшая вдавленность.

— Поженились?

— Точно. Нэнси протрезвела и бросилась обратно в город, вся в слезах и испуганная до смерти, объясняя, что всё это было шуткой. Сначала доктор Ламар был вне себя и собирался убить Меррита, но кое-как они уладили это дело, и Нэнси с Мерритом отбыли в Саванну на двухчасовом экспрессе.

Джим закрыл глаза и с трудом преодолел приступ неожиданной слабости.

— Это ужасно, — философски заметил Кларк, — не венчание, конечно, — думаю, что тут всё будет в порядке, хотя до сих пор для Нэнси этот парень был пустым местом. Но нанести такой удар собственной семье…

Лоботряс отпустил автомобиль и пошел. Внутри него снова что-то произошло, какая-то необъяснимая, похожая на химическую, реакция.

— Ты куда? — спросил Кларк.

Лоботряс повернулся и вяло посмотрел назад.

— Мне пора, — пробормотал он. — Слишком долго на ногах. Утомился.

— А-а-а…

В три на улице стояла жара, в четыре стало еще жарче. Солнце лишь изредка показывалось сквозь апрельскую пыль, бесконечно, из вечера в вечер, продолжая повторять всё тот же, старый как мир, трюк. Но в половине пятого наступило затишье, тени под навесами и тяжелыми кронами деревьев удлинились. В такой жаре уже ничего не имело значения. Жизнь зависела от погоды, она казалась ожиданием окончания жары, в которой никакое событие не могло сравниться с моментом наступления прохлады, мягкой и ласковой, как рука женщины на усталом челе. Это чувство всегда испытываешь в Джорджии — его не выразить словами, и в этом великая мудрость Юга; через некоторое время Лоботряс свернул в бильярдную на Джексон-стрит, туда, где всё как всегда, туда, где все всегда повторяют бородатые анекдоты, и будут повторять их всегда.


Примечание: Рассказ написан как продолжение рассказа: «Ледяной дворец». Герой по имени Джим Пауэлл также действует в рассказе Dice, brassknuckles and guitar.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2005, 2009.


Оригинал: The Jelly-Bean by F. Scott Fitzgerald


Используются технологии uCoz