Ф. Скотт Фицджеральд
Первое мая


Прошла и увенчалась победой война, и огромный город победителей перекрестили триумфальными арками и забросали живыми цветами: белыми, алыми и розовыми. Долгими весенними днями с утра и до вечера под гулкие звуки барабанов и радостные, звонкие звуки медных труб по главной улице маршировали возвращавшиеся домой солдаты, а бледные и отвыкшие от улыбок торговцы и служащие контор, бросив свои мелочные расчёты и ссоры, толпились у окон и смотрели на проходящие мимо батальоны.

Никогда еще огромный город не был так великолепен – ведь победоносная война принесла с собой многое, и стекались сюда с Юга и c Запада толпы торговцев с домочадцами, дабы отведать от всех сладких яств, и узреть всё множество приготовленных зрелищ, и купить своим жёнам меха на будущую зиму, и сумочки из золотой плетёной нити, и разноцветные  пестрые туфли-лодочки из шёлка, серебристого и розового атласа, и золотой парчи.

И столь весёлыми и шумными были надвигающиеся мир и процветание, воспетые писателями и поэтами нации победителей, что всё больше и больше расточительного люда собиралось из провинций, дабы испить из чаши веселья, и всё быстрее и быстрее торговцы избавлялись от своих безделушек и туфелек, пока не возопили они ввысь громким воплем о том, что нужно им ещё безделушек и туфель, дабы могли они дать то, что требовали от них. А самые праведные из них беспомощно вздымали руки и кричали:

«Увы! Нет у меня больше туфелек! И, увы же мне!! У меня нет больше безделушек!!! Да помогут мне небеса, ибо не ведаю я, что же мне делать?»

Но никто не внимал их громкому воплю, потому что толпа была захвачена иным: день за днём по улице бойко шагала пехота, и все ликовали, потому что возвращавшиеся домой юноши были чисты и храбры, белозубы и розовощёки, а девы родной земли были непорочны и прекрасны как лицом, так и фигурой.

И в то время множество событий свершилось в огромном городе, и здесь записано о нескольких из них – а возможно, что и об одном.

I

В девять часов утра первого мая 1919 года к портье отеля «Билтмор» обратился молодой человек, желавший знать, не здесь ли остановился мистер Филип Дин – и, если это так, то нельзя ли попросить вызвать номер мистера Дина? Проситель был одет в хорошо сшитый поношенный костюм; он был невысок, строен и красив какой-то обречённой красотой. Сверху его глаза обрамляли необычно длинные ресницы, а под глазами были темные полукруги, от которых разило нездоровьем, что еще более подчеркивалось неестественным лихорадочным румянцем, какой обычно бывает при высокой температуре.

Да, мистер Дин остановился здесь. Молодого человека пригласили к стоявшему сбоку телефону.

Через секунду установилось соединение; откуда-то сверху ответил сонный голос.

– Это мистер Дин? – и дальше быстро: – Фил, это Гордон. Гордон Стеррет! Я внизу. Узнал, что ты в Нью-Йорке, и сразу подумал, что ты, наверное, остановишься здесь.

В сонном голосе постепенно просыпалось воодушевление. Привет, как дела, Горди, старичок? Ещё бы, приятно удивлён и польщён! Горди, ну давай же, ради Бога, скорее поднимайся наверх!

Через несколько минут Филипп Дин, одетый в голубую шёлковую пижаму, открыл дверь, и молодые люди, в лёгком смущении от избытка чувств, поздоровались. Обоим было по двадцать четыре года, оба окончили Йельский университет за год до начала войны, но на этом их сходство и кончалось. Дин был светловолосый, румяный, под тонкой пижамой угадывались твёрдые мускулы. Он прямо-таки излучал отменное здоровье и телесный комфорт. Он всё время улыбался, демонстрируя крупные выступающие вперёд зубы.

– Я ведь сам собирался тебя отыскать! – радостно воскликнул он. – Приехал в отпуск на пару недель.  Погоди секундочку, присядь – я мигом. Только приму душ.

Он исчез в ванной, а тёмные глаза гостя стали нервно блуждать по комнате, ненадолго  задерживаясь то на огромном английском чемодане в углу, то на целом семействе рубашек из плотного шёлка, разбросанных по стульям среди ярких галстуков и толстых шерстяных носков.

Гордон встал и, взяв одну из рубашек, быстро и внимательно её осмотрел. Она была сделана из очень плотного желтого, в бледно-синюю полоску, шёлка – и таких рубашек там валялось с дюжину. Он невольно посмотрел на манжеты своей рубашки: из потрёпанных краёв торчали нитки, сами манжеты были сероватыми от покрывавшей их грязи. Отбросив шёлковую рубашку, он потянул вниз рукава своего пиджака до тех пор, пока они не закрыли изношенных манжет. Затем шагнул к зеркалу и осмотрел себя с вялым и грустным интересом. Его некогда шикарный галстук поблек и измялся от прикосновений – теперь им уже не скроешь неровных краёв петелек на воротнике… Без всякого удовольствия он вспомнил о том, что всего лишь три года назад, в университете, большинством голосов его избрали самым элегантным мужчиной выпускного курса!

Из ванной вышел Дин, продолжая наводить лоск.

– Вчера вечером видел твою старую подругу, – сказал он. – Столкнулись в вестибюле – и  я, хоть режьте, никак не мог вспомнить, как же её звать? Ну, ту девушку, которую ты приглашал в Нью-Хейвен на выпускной бал?

Гордон вздрогнул.

– Эдит Брейдин? Ты про неё?

– Точно! Чертовски хорошо выглядит. Всё такая же куколка – ну, ты понимаешь, о чём я: захочешь такую разглядеть получше, чуть тронешь её, а она уже раз – и испачкалась.

Он самодовольно оглядел своё лоснящееся отражение в зеркале и чуть улыбнулся, опять продемонстрировав зубы.

– А ведь ей уже, должно быть, двадцать три? – продолжил он.

– Месяц назад исполнилось двадцать два, – рассеяно поправил Гордон.

– Что? А, месяц назад… Ну ладно. Думаю, она приехала на бал клуба «Гамма Пси». Ты в курсе, что сегодня вечером в «Дельмонико» будет бал «Гамма Пси», нашего Йельского клуба? Давай и ты собирайся, Горди! Будет половина Нью-Хейвена! Могу достать тебе приглашение.

С неохотой облачившись в свежее бельё, Дин зажег сигарету и уселся у открытого окна, приступив к изучению своих икр и коленей в струившемся в номер утреннем солнечном свете.

– Присаживайся, Горди, – предложил он, – и расскажи мне, что ты тут без меня делал, что сейчас поделываешь, ну и всё такое…

Гордон внезапно рухнул на постель – и так и остался лежать, неподвижный и вялый. У него и раньше была манера, ложась, чуть приоткрывать рот – но теперь его лицо выглядело беспомощным и жалким.

– Что случилось? – тут же спросил Дин.

– Боже мой!

– Да что случилось?

– Всё, что только могло случиться, черт побери! – грустно ответил он. – Я пропал, Фил!  Я здорово влип.

– Чего?

– Я влип! – его голос дрогнул.

Дин устремил на него оценивающий взгляд голубых глаз, присматриваясь к нему повнимательнее.

– Ты действительно будто постарел.

– Так и есть. Я черт знает как всё запутал. – Он помолчал. – Начну, пожалуй, сначала – не утомлю тебя?

– Нисколько. Продолжай, – но в голосе Дина послышались колебания; вообще-то эту поездку на восток страны он рассматривал как отдых, и Гордон Стеррет со своими бедами его слегка раздражал.

– Продолжай, –  повторил он, и чуть слышно прибавил: – И давай, закругляйся!

– Ну что ж, – неуверенно начал Гордон. – Из Франции я вернулся в феврале, съездил на месяц домой в Гаррисберг, а потом приехал в Нью-Йорк искать работу. И нашёл: в одной экспортной фирме. Они меня вчера уволили.

– Тебя уволили?!

– Да, Фил, я как раз к этому и перехожу. Буду говорить с тобой откровенно. Ты, наверное, единственный человек, к которому я могу обратиться по такому делу. Не возражаешь, Фил, если я буду говорить прямо и откровенно?

Дин слегка напрягся. Ладони, которыми он оглаживал колени, продолжали по инерции двигаться. Он инстинктивно почувствовал, что на него – без его согласия! – пытаются взвалить ответственность; теперь уже он был не рад, что согласился выслушать. Хотя для него и не было новостью то, что Гордон Стеррет испытывает какие-то небольшие трудности, в этой сегодняшней его беде было что-то отталкивающее и заставлявшее напрячься, даже несмотря на разбуженное любопытство.

– Продолжай.

– Дело в девушке.

– Гм, – Дин решил про себя, что ничто не испортит ему отпуск. Если Гордон будет  нагонять на него тоску, значит, с Гордоном нужно будет видеться поменьше.

– Её зовут Джевел Хадсон, – продолжил страдающий голос с кровати. – Всего лишь с год назад, думаю, она была «чистенькой». Жила тут, в Нью-Йорке, у неё бедная семья. Родители умерли, и теперь она живёт со старой тёткой. Понимаешь, как раз тогда, когда я с ней познакомился, из Франции стали возвращаться толпы народу, и я всего лишь радовался встречам и ходил на вечеринки, которые устраивали вновь прибывшие. Вот так всё и началось, Фил: с радости от того, что  снова всех вижу, ну а они были рады видеть меня.

– Головой надо было думать!

– Я знаю, – Гордон умолк, затем вяло продолжил: – Теперь я сам по себе, и, знаешь, Фил – я терпеть не могу быть бедным! А затем появилась эта проклятая девчонка. На какое-то время она вроде как влюбилась в меня, и так вышло, что мы всё время с ней сталкивались то тут, то там, хотя я нисколько не собирался с ней путаться. Легко представить, чем я там у этих экспортёров занимался; само собой, я постоянно хотел от них уйти и заняться иллюстрациями для журналов; на этом можно кучу денег заработать.

– Так кто же тебе мешал? Надо на чём-то одном сосредоточиться, если хочешь чего-то добиться, – педантично заметил Дин.

– Да я пытался потихоньку, но мои работы еще сыроваты. У меня есть талант, Фил; я могу рисовать – но я не знаю, как надо. Мне бы поучиться в художественной школе, но не могу я себе этого позволить! Вот так вот… А неделю назад случился кризис. У меня как раз почти совсем кончились деньги, и тут-то за меня и взялась эта девка! Ей нужны деньги; говорит, что у меня будут неприятности, если она их не получит.

– И будут?

– Боюсь, что да. Одна из причин, почему я потерял работу – она всё время названивала мне в контору, и это стало для них последней каплей. Она уже даже приготовила письмо, чтобы отправить моим родным. Да, она меня крепко держит в руках, это точно! Я должен достать для неё денег.

Последовала неловкая пауза. Гордон лежал, не дыша, руки его сжались в кулаки.

– Я здорово влип, – продолжил он дрожащим голосом. – Я почти сошёл с ума, Фил! Если бы я не знал, что ты едешь сюда, на восток, думаю – я бы покончил с собой! Прошу тебя, дай мне взаймы триста долларов!

Руки Дина, похлопывавшие его голые колени, вдруг успокоились, и странная неопределённость, повисшая между этими двумя людьми, превратилась в напряжение и натянутость.

Секунду спустя Гордон продолжил:

– Семью я уже выдоил до того, что мне стыдно у них попросить даже медный цент!

Дин молчал.

– Джевел сказала, что ей нужно двести долларов.

– Пошли ты её!

– Да, было бы здорово – но у неё есть парочка писем, которые я написал ей спьяну… К сожалению, она не из тех, кто побоится дать делу ход, тут надеяться не на что.

На лице Дина показалось отвращение.

– Терпеть не могу таких баб. Держался бы ты от них подальше!

– Знаю, – устало согласился Гордон.

– Нужно видеть вещи такими, какие они есть. Если у тебя нет денег, надо работать и держаться от женщин подальше!

– Легко тебе говорить, – начал было Гордон, прищурившись. – У тебя-то ведь денег полно!

– Ни в коей мере! За моими расходами чертовски пристально следит моя семья. И если у меня и есть небольшая заначка, то это не значит, что я могу себе позволить ею злоупотреблять.

Он поднял штору и впустил в комнату еще больше солнечного света.

– Я вовсе не ханжа, богом клянусь, – неторопливо продолжил он. – Я знаю толк в удовольствиях – и всегда с радостью им предаюсь, особенно в отпуске, но ты… Ты в ужасной форме! Ты никогда так раньше не разговаривал! Ты будто банкрот – и в моральном плане, и в финансовом.

– Да ведь обычно одно недалеко от другого?

Дин с раздражением покачал головой.

Вокруг тебя прямо какая-то аура, никак не пойму, что это? Будто зло какое-то

– Это дух забот, бедности и бессонных ночей, – сказал Гордон, словно оправдываясь.

– Не знаю.

– Ну да, признаю – я нагоняю тоску. Я сам на себя тоску нагоняю! Но, боже мой, Фил – мне бы недельку отдохнуть, купить новый костюм, достать немного денег – и я снова стану прежним. Фил, я ведь рисую, как молния, и ты это знаешь. Но у меня почти всегда нет денег, чтобы купить себе приличные карандаши и бумагу – а ещё я не могу рисовать, когда я вымотан, когда всё из рук валится и я в безвыходном положении. Мне бы немного денег – я пару недель отдохну и возьмусь за дело.

– А откуда мне знать, что ты не спустишь деньги на какую-нибудь другую бабу?

– Зачем же сыпать соль на рану? – тихо ответил Гордон.

– Я не сыплю. Я не могу тебя видеть в таком состоянии!

– Фил, ты дашь мне денег?

– Я сейчас не могу решить. Это большие деньги, и сейчас мне это чертовски некстати.

– Если ты откажешь, моя жизнь превратится в сущий ад; я знаю, что это нытьё и что я сам во всём виноват, но от этого ничего не меняется.

– Когда ты сможешь отдать?

Это прозвучало обнадеживающе. Гордон задумался. Наверное, лучше было сказать правду.

– Конечно, я мог бы пообещать выслать их через месяц, но… Скажем, через три месяца? Как только начну продавать рисунки.

– А откуда мне знать, что ты продашь хоть один?

Дин произнёс это жёстко, и Гордон почувствовал слабый холодок сомнения. А вдруг ему не удастся достать деньги?

– Я думал, что ты в меня хоть немного веришь!

– Я верил;  но, видя тебя в таком виде, любой бы засомневался.

– Неужели ты думаешь, что я пришёл бы к тебе в таком виде, если бы не дошёл до крайней точки? Думаешь, мне это приятно? – он тут же умолк и закусил губу, почувствовав, что вот-вот в его голосе прозвучит гнев, и лучше сразу же его подавить. В конце концов, ведь это он выступал в роли просителя.

– Сдается мне, что ты очень ловко со всем разобрался, – сердито сказал Дин. – Ты ставишь меня в такое положение, что, не дай я тебе денег, я буду, вроде как, сволочь – о, да, именно так! Имей в виду: мне не так-то просто получить три сотни долларов. Не так уж велики мои доходы, чтобы такая «малость» не порушила всё к чертям!

Он встал со стула и стал одеваться, придирчиво выбирая одежду. Гордон вытянул руки и ухватился за края кровати, борясь с желанием расплакаться. Его голова раскалывалась, в ушах стоял шум, во рту появились сухость и горечь, от температуры в висках равномерно, будто медленная капель с крыши, стучала  кровь.

Дин тщательно повязал галстук, пригладил брови и с важным видом извлёк застрявшую в зубах табачную крошку. Затем набил портсигар сигаретами, задумчиво выбросил в мусорную корзину пустую пачку от сигарет и засунул портсигар в карман жилета.

– Ты завтракал? – спросил он.

– Нет. Я теперь не завтракаю.

– Ну ладно, тогда пойдем и перекусим. Насчёт денег поговорим потом. Сейчас я уже слышать больше ничего об этом не могу! Я сюда приехал, чтобы отдыхать.

– Пошли в Йельский клуб, – капризно предложил он, а затем с намёком добавил: – Ты  ведь уволился с работы – так что не думаю, что у тебя так уж много дел!

– Были бы у меня деньги, дел было бы полно, – язвительно ответил Гордон.

– Да бога ради, хватит уже об этом! Не надо портить мне весь отпуск. Вот тебе немного денег!

Он вытащил из бумажника пятидолларовую банкноту и швырнул её Гордону, который аккуратно сложил её и засунул в карман. Румянец на его щеках стал ярче, и эти пятна были вовсе не от температуры. Перед тем, как они вышли из номера, взгляды их на мгновение встретились, и оба увидели что-то такое, что заставило обоих тут же отвести глаза. Потому что в это мгновение они вдруг и безо всяких сомнений возненавидели друг друга.

II

На перекрёстке Пятой Авеню и 44-й улицы кишела полуденная толпа. Изобильное, счастливое солнце отбрасывало мимолётные золотые проблески сквозь толстые стёкла витрин модных магазинов, подсвечивая сумочки и кошельки из золотой плетёной вязи, нитки жемчуга в серых бархатных футлярах, кричащие веера из многоцветных перьев, кружева и шелка дорогих платьев, безвкусные картины и чудесную современную мебель, искусно  расставленную в демонстрационных залах художников по интерьерам.

Вдоль этих витрин парами, группами и толпами бродили молодые работницы, выбирая свои будущие будуары среди выставленного великолепия, включавшего даже по-домашнему брошенные на постели мужские шёлковые пижамы. Девушки стояли перед ювелирными магазинчиками и выбирали себе кольца для помолвок и свадеб, выбирали себе платиновые наручные часики, а затем перемещались, чтобы рассмотреть веера из перьев и манто для театров; желудки их между тем усваивали скушанные за обедом сандвичи и пломбир с орехами.

Повсюду в толпе попадались люди в униформе: моряки из огромного флота, пришвартовавшегося на Гудзоне, солдаты со знаками различия базировавшихся от Массачусетса и до Калифорнии подразделений, ужасно желавшие привлечь хоть чье-нибудь внимание, но обнаруживавшие, что огромный город был уже по горло сыт солдатами – ну, разве только эти солдаты были упакованы в аккуратный строй и мучались под тяжестью армейских ранцев и винтовок.

Сквозь это смешение шли Дин и Гордон; первый с любопытством, вызванным видом людского потока в самых легковесных и кричащих его проявлениях; второму же всё напоминало о том, как часто он и сам бывал одним из этой толпы: усталым, питавшимся кое-как, перегруженным работой и прожигающим жизнь. Для Дина борьба за существование была исполнена важного значения, в ней были юность и веселье; для Гордона она была гнетущей, бессмысленной и бесконечной.

В Йельском клубе они встретили группу своих бывших однокашников, шумно приветствовавших вновь прибывшего Дина. Усевшись в полукруг кресел и высоких стульев, они заказали всем по коктейлю.

Гордону разговор показался утомительным и нескончаемым. Пообедали скопом, разогреваясь ликером, поскольку дело шло к вечеру. Все собирались на всю ночь на бал «Гамма Пси» – вечеринка обещала стать выдающейся; таких не было с самого начала войны.

– Эдит Брейдин придёт, – сказал кто-то Гордону. – Она же вроде как твоя давняя любовь? Вы же оба из Гаррисберга?

– Да, – он попытался сменить тему. – Я изредка вижусь с её братом. Он слегка чокнулся на социализме. Выпускает какую-то газету здесь, в Нью-Йорке.

– Совсем не как его веселая сестрёнка, а? – продолжил усердный информатор. – Так вот, сегодня она будет с одним студентиком, по имени Питер Химмель.

Гордон должен был встретиться с Джевел Хадсон в восемь вечера, он обещал принести ей деньги. Несколько раз он нервно поглядывал на свои наручные часы. В четыре, к его облегчению, Дин встал и объявил, что отбывает в магазин «Риверз Бразерс» за воротничками и галстуками. Но, к величайшему смятению Гордона, за ними увязался ещё один приятель из компании. Дин находился теперь в хорошем настроении, был всем доволен, ждал с нетерпением вечера и шутил. В магазине он присмотрел дюжину галстуков, каждый был выбран после долгих консультаций с приятелем. А что, может, узкие галстуки снова возвращаются? Какая жалость, что у «Риверзов» больше нет воротничков от «Велч Маргетсон»! Нет и не будет на свете воротничков лучше, чем «Ковингтон»!

Гордон был в лёгкой панике. Деньги были нужны ему прямо сейчас. И ещё у него постепенно вырисовывалась разбудившая надежды мысль – а не сходить ли на бал «Гамма Пси»? Ему хотелось увидеть Эдит – ту самую Эдит, с которой он не виделся с того романтического вечера в загородном клубе Гаррисберга, накануне его отъезда во Францию. Их роман кончился сам собой, утонув в суматохе войны, совсем забытый в причудливом хитросплетении последних трех месяцев, но её образ – острый, жизнерадостный, всегда поглощенный собственной непоследовательной болтовней, вдруг неожиданно возник перед ним и вызвал сотни воспоминаний. Именно лицо Эдит хранил он в памяти с отстранённым, но в то же время страстным, обожанием, на протяжении всей своей учёбы в университете. Он любил её рисовать: в его комнате висела дюжина рисунков, на которых она играла в гольф, плавала; он мог с закрытыми глазами нарисовать её дерзкий, приковывающий внимание профиль.

Они вышли из магазина в половине шестого и ненадолго остановились на тротуаре.

– Ну вот, – добродушно сказал Дин, – теперь я полностью укомплектован. Пойду-ка я в гостиницу, побреюсь, причешусь, сделаю массаж.

– Хорошая идея, –  сказал второй приятель, – пожалуй, я к тебе присоединюсь!

Гордон подумал, не ждёт ли его, в конце концов, поражение? С огромным трудом он удержался от того, чтобы не повернуться к нежданному спутнику и не прорычать: «Пошёл прочь, черт бы тебя побрал!» В отчаянии он заподозрил, что Дин попросил этого парня быть с ним всё время рядом, чтобы избежать разговора о деньгах.

Они вошли в «Билтмор» – «Билтмор», расцветший самыми выдающимися дебютантками из множества городов Запада и Юга, собравшимися на бал знаменитого клуба знаменитого университета. Но Гордон видел их лица, словно в тумане. Он собрал все свои силы для последней мольбы, и уже собрался было, сам не зная что, но сказать, когда Дин вдруг извинился перед спутником, взял Гордона под руку и отвел его в сторонку.

– Горди, – быстро сказал он, – я всё тщательно обдумал и решил, что денег я тебе дать не смогу. Я был бы рад тебе помочь, но не думаю, что должен это делать – мне тогда самому придется отложить все свои планы на целый месяц.

Гордон, подавленно уставившись на него, подумал: как же он раньше не замечал эти противные выпирающие зубы?

– Мне очень жаль, Гордон, – продолжил Дин, – но я ничем помочь не смогу.

Он вытащил кошелёк и демонстративно отсчитал семьдесят пять долларов банкнотами.

– Вот, – сказал он, протянув деньги, – здесь семьдесят пять; итого будет восемьдесят.  Это вся моя наличность, не считая того, что будет потрачено в отпуске.

Гордон машинально поднял свою сжатую в кулак руку; будто клещи, разжал её и снова сжал, ухватив деньги.

– Увидимся на балу, – продолжил Дин. – А мне пора бежать в парикмахерскую!

– Пока, – хрипло, с натугой, произнёс Гордон.

– Пока!

Дин хотел было улыбнуться, но передумал. Он быстро кивнул и исчез.

А Гордон так и остался стоять: его красивое лицо было искажено горем, а рука крепко сжимала комок банкнот. Затем, ничего не видя от нахлынувших вдруг слёз и неуклюже спотыкаясь, он спустился вниз по лестнице «Билтмора».

III

Около девяти вечера того же дня из дешёвого ресторанчика на Шестой Авеню вышли двое. Безобразные, истощённые, обладавшие лишь зачатками интеллекта и лишённые даже той животной жизнерадостности, которая сама по себе приносит яркие краски в жизнь, они ещё недавно, сами голодные, служили пищей для вшей среди холода и грязи чужого города в чужой стране; они были бедными, друзей у них не было; жизнь бросала их туда-сюда, словно щепки, с самого рождения, и будет бросать точно так же до самой смерти. Они были одеты в форму армии Соединённых Штатов, и на плече у каждого из них был знак различия специального подразделения из Нью-Джерси, высаженного на берег три дня назад.

Того, который был повыше, звали Кэрол Кей, и это имя намекало на то, что по его венам бежала кровь с кое-каким потенциалом, пускай и сильно разбавленным деградировавшими поколениями. Но можно было долго рассматривать вытянутое лицо с безвольным подбородком, тусклые водянистые глаза, высокие скулы, и всё же не найти даже намёка ни на унаследованное от предков достоинство, ни на врожденную изобретательность ума.

Его приятель выглядел всегда настороже, ноги у него были колесом, крысиные глазки так и бегали, а кривой нос был сломан в нескольких местах. Дерзкая манера держаться была лишь притворством: это средство защиты было им усвоено из мира острых зубов и когтей, обманных движений и угроз, в котором он жил всегда. Звали его Гас Роуз.

Выйдя из кафе, они неторопливо пошли по Шестой Авеню, сосредоточенно и со смаком орудуя зубочистками.

– И куда направимся? – спросил Роуз тоном, подразумевавшим, что его не слишком удивит, если Кей сейчас предложит какой-нибудь остров в Южных морях.

– А что скажешь, если попробуем достать выпить? – «Сухой закон» ещё не был введён, так что «изюминкой» этого предложения был действовавший тогда запрет на продажу алкоголя военнослужащим.

Роуз охотно согласился.

– Я тут вспомнил,– продолжил Кей, ненадолго задумавшись, – у меня же брат!

– В Нью-Йорке?

– Да. Старик, – имелось в виду, что старший. – Он тут официантом в одной забегаловке.

– Может, он нам достанет?

– Ещё бы! Конечно, достанет!

– Ты уж мне поверь: я эту проклятую форму сниму прямо завтра! И никогда меня больше в неё не засунут! Я куплю себе обычный гражданский костюм.

– Ещё бы! И я тоже!

Поскольку в совокупности их финансовые средства составляли сумму чуть менее пяти долларов, данное намерение можно было рассматривать лишь в качестве приятной игры слов, безобидной и утешающей. Она, однако, доставила удовольствие обоим, поскольку её завершение последовало на высокой ноте, с гоготом и упоминанием стоявших высоко в библейских кругах персонажей, с добавлением кульминации в виде многократно повторявшихся восклицаний «Мать честная!», «Вот ведь!» и «Эт-точно!».

Единственной пищей для ума этих двоих годами служили обиженные гнусавые замечания, которыми они обменивались по поводу поддерживавшего их существование учреждения – армии, предприятия, работного дома, а также по поводу их непосредственного начальника в этом учреждении. Вплоть до сегодняшнего утра таким учреждением выступало «правительство», а непосредственным начальником – «капитан», от них они в данный момент и ускользнули, ощущая теперь легкий дискомфорт, поскольку пока еще не почувствовали на себе чьи-нибудь новые вожжи. Им было неуютно, чувствовали они себя неуверенно и озлоблено. Всё это они маскировали, притворяясь, что испытывают долгожданное облегчение от того, что расстались с армией, убеждая друг друга в том, что военная дисциплина теперь никогда уже не будет сковывать их неподатливые и свободолюбивые души. Но на самом деле даже тюрьма показалась бы им домом родным в отличие от этой вновь обретенной и несомненной свободы.

Неожиданно Кей прибавил шагу. Роуз, проследив за его взглядом, увидел толпу, собиравшуюся ярдах в пятидесяти дальше по улице. Кей фыркнул и побежал в направлении толпы; Роуз тоже фыркнул, и его коротенькие кривые ножки поспешили за длинными, неуклюжими ногами приятеля.

Достигнув края толпы, они немедленно влились в неё. Толпа состояла из плохо одетых гражданских, из которых некоторые были пьяны, а также из солдат различных подразделений и различной же степени трезвости; все толпились вокруг жестикулировавшего низенького еврея с длинными черными усами, размахивавшего руками и возбужденно разглагольствовавшего рублеными фразами. Кей и Роуз, протиснувшись почти в самый партер, стали внимательно и с подозрением разглядывать говоруна, а слова стали понемногу проникать в их рудиментарные мозги.

– Что получили вы от войны? – яростно вопил он. – Оглянитесь, посмотрите! Вы богаты? Вам что, хотя бы обещали заплатить? – Нет! Вам еще повезло, если вы остались в живых и у вас есть обе ноги! Вам повезло, если вы вернулись, а ваша жена не смылась с каким-нибудь парнем, у которого хватило денег откупиться от службы! Вот в чём ваше счастье! Кто, кроме Джей Пи Моргана и Джона Ди Рокфеллера, получил от войны хоть что-то, а?

В этот момент речь еврейчика прервал враждебный кулак, ударивший прямо в бородатый подбородок, после чего оратор опрокинулся назад и развалился на брусчатке.

– Проклятые большевики! – воскликнул нанёсший удар огромный солдат, бывший кузнец. Послышался одобрительный гул, толпа сомкнулась теснее.

Еврей, пошатнувшись, встал – но тут же снова упал от полудюжины других кулаков. После этого он так и остался лежать, тяжело дыша, а с рассеченных снаружи и внутри губ сочилась кровь.

Послышались беспорядочные вопли, и минуту спустя Кей и Роуз обнаружили, что движутся по Шестой Авеню в беспорядочно толкающейся толпе под руководством тощего гражданского в мягкой фетровой шляпе с широкими полями и дюжего солдата, столь бесцеремонно прервавшего выступление. Толпа чудесным образом разрослась до внушительных размеров, а на тротуарах образовался поток более-менее сочувствующих граждан, выражавших свою моральную поддержку периодическими «Ура!».

– Куда мы идём? – проорал Кей шедшему рядом мужчине.

Сосед указал на лидера в фетровой шляпе.

– Этот парень знает, где они собрались! Мы им покажем!

– Мы им сейчас покажем! – с удовольствием прошептал Кей Роузу, который восхищенно повторил эту фразу человеку, шедшему сбоку.

Всё дальше по Шестой Авеню тянулась процессия, к которой то тут, то там присоединялись солдаты и моряки, а время от времени и гражданские, вливавшиеся в толпу с неизменным воплем, что и они тоже только что из армии, будто вручая таким образом визитку для вступления в свежеиспечённый клуб спортсменов-охотников.

Затем на перекрёстке процессия свернула и направилась на Пятую Авеню, и по толпе пошло из уст в уста, что они идут на митинг красных, на площадь у Талливер-Холл.

– А это где?

Вопрос пошёл вперёд по цепочке, и через некоторое время пришёл ответ. Талливер-Холл находится на 10-й улице. Были и другие солдаты, собиравшиеся не упустить драку, и они уже были там!

Но 10-я улица звучала как нечто далекое, поэтому при этой новости раздался гул недовольства и десятки людей стали выбывать из толпы. Среди них были Роуз и Кей, перешедшие на неторопливый шаг и предоставившие идти дальше тем, кто обладал большим энтузиазмом.

– Я бы лучше выпил, – произнёс Кей, когда они остановились и пошли к тротуару под крики «Окопные крысы!» и «Дезертиры!».

– Твой брат работает где-то недалеко отсюда? – спросил Роуз тоном опускающегося с небес на землю.

– Наверное, – ответил Кей. – Я его пару лет не видел. Я же в Пенсильвании жил. Может, он уже и по вечерам не работает. Это где-то здесь. Он нам достанет, если он на работе.

Побродив по улице пару минут, они нашли место: дрянной маленький ресторанчик в квартале между Пятой Авеню и Бродвеем. Кей пошёл внутрь спросить своего брата Джорджа, а Роуз остался ждать на улице.

– Он тут больше не работает, – сказал Кей, выйдя обратно. – Он теперь официант в «Дельмонико».

Роуз глубокомысленно кивнул, будто ожидал чего-то подобного. Не стоит удивляться, если способный человек изредка меняет работу. Знавал он одного официанта… И далее на всю дорогу затянулась продолжительная дискуссия о том, зарабатывают ли официанты на чаевых больше, чем получают жалованья? Решили, что это зависит от социального статуса заведения, в котором трудится официант. После обмена живописными описаниями миллионеров, ужинающих в «Дельмонико» и разбрасывающих пятидесятидолларовые бумажки после первой же бутылки шампанского, оба подумали про себя, что хорошо бы стать официантом… А за узким лбом Кея угнездилось решение попросить брата пристроить его на работу.

– Официант может допить всё шампанское, которое эти ребята оставляют после себя в бутылках! –  с наслаждением размечтался Роуз, и затем, будто запоздалую мысль, добавил: – Мать честная!

До «Дельмонико» они добрались в половине одиннадцатого и были удивлены, увидев прибывавшие к дверям потоком, одно за другим, такси, из которых появлялись чудесные юные дамы без шляпок, и с каждой рядом – молодой церемонный джентльмен в вечернем костюме.

– Да тут вечеринка! – с лёгким трепетом произнёс Роуз. – Наверное, лучше не ходить. Он, должно быть, занят.

– Да ладно! Все будет в порядке.

После некоторых колебаний они вошли в самую, по их мнению, скромную дверь, и – поскольку на них тут же навалилась нерешительность – нервно забились в самый неприметный уголок небольшого зала, в котором они очутились. Сняв кепи, они так и держали их в руках. Мрачная туча накатила на них, и оба вздрогнули, когда в одном конце зала шумно открылась дверь, из которой кометой вылетел официант, молнией пронёсся по залу и исчез за другой дверью в другом конце.

Явление повторилось трижды, прежде чем наблюдатели собрали всю свою смелость и окликнули официанта. Он обернулся, с подозрением оглядел их и только после этого приблизился мягкими кошачьими шагами, будто готовый в любой момент развернуться и убежать.

– Слушай… – начал Кей. – Слушай-ка, ты не знаешь моего брата? Он тут официантом работает…

– Его фамилия Кей, – пояснил Роуз.

Да, официант Кея знал. Он, наверное, сейчас был наверху. В главном зале сегодня большой бал. Он ему передаст.

Десять минут спустя появился Джордж Кей и с крайним подозрением поприветствовал брата; первое и совершенно естественное, что пришло ему на ум – сейчас у него будут просить денег.

Джордж был высокого роста, с безвольным подбородком – но на этом сходство братьев и кончалось. Глаза официанта были не тусклыми, они были живыми и поблескивающими, он выглядел обходительным, сдержанным и держал себя слегка покровительственно. Братья обменялись семейными новостями. Джордж женился и нарожал троих детей. Его слегка заинтересовала, но отнюдь не впечатлила, новость о том, что Кэрол был в армии за границей. Кэрол был разочарован.

– Джордж, – сказал младший брат, когда с любезностями было покончено, – нам нужно немного выпивки, а нам ничего не продают. Можешь достать?

Джордж задумался.

– Наверное. Думаю, получится. Но, может быть, придется полчаса подождать.

– Ладно, – согласился Кэрол. – Подождём.

В этот момент Роуз уселся было на удобный стул, но тут же вскочил от негодующего окрика Джорджа.

– Эй! Осторожнее! Здесь сидеть нельзя! Комнату уже приготовили для банкета в полночь!

– Да не волнуйся, не испачкается, – со злобой ответил Роуз. – В вошебойке нас уже обработали…

– И вообще, – натянуто сказал Джордж, – если метрдотель увидит, что я тут с вами языком чешу, он так разорётся!

– Ох…

Упоминание метрдотеля послужило достаточным объяснением для обоих; они нервно помяли в руках свои заморские кепи и стали ждать указаний.

– Слушайте внимательно, – выдержав паузу, сказал Джордж. – Я придумал, где вам можно будет обождать. Идите за мной.

Вслед за ним они вышли через дальнюю дверь, прошли через пустынную буфетную, поднялись на пару пролётов по тёмной винтовой лестнице и вошли в небольшое помещение, в котором из мебели были только поставленные штабелями вёдра и груды швабр; освещением служила единственная слабенькая электрическая лампочка. Тут он их и оставил, выпросив два доллара и обещав вернуться через полчаса с квартой виски.

– Бьюсь об заклад, Джордж хорошо зарабатывает, – мрачно произнёс Кей, усевшись на перевернутое ведро. – Готов поспорить: ему платят не меньше полтинника в неделю!

Роуз кивнул и сплюнул.

– Небось, да.

– А что там за бал, он говорил?

– Студенты из университета. Из Йельского.

Они важно покивали друг другу.

– Интересно, где сейчас эти солдаты?

– Вот уж не знаю. Но мне туда было далеко.

– Мне тоже. Не люблю я далеко ходить!

Через десять минут ими овладело беспокойство.

– Надо бы посмотреть, что там, – сказал Роуз, сделав осторожный шаг ко второй двери.

Дверь была створчатая, обитая зелёным сукном, и он осторожненько приоткрыл её на дюйм.

– Видишь что-нибудь?

Вместо ответа Роуз издал судорожный вдох.

– Черт возьми! Вот где выпивка-то!

– Выпивка?

Кей встал рядом с Роузом у двери и нетерпеливо выглянул.

– Клянусь, это точно выпивка! – произнёс он после долгого пристального взгляда.

Перед ними была комната раза в два больше той, в которой они находились – и в ней было всё готово для ослепительного пира духа. На двух покрытых белыми скатертями столах длинной стеной стояли чередующиеся бутылки: виски, джин, коньяк, французские и итальянские вермуты, апельсиновый сок, не говоря уже о целом строе сифонов и двух огромных пустых чашах для пунша. В комнате еще никого не было.

– Это для бала, который у них начинается, – прошептал Кей. – Слышишь скрипки? Да уж, я бы тоже не отказался от таких танцев.

Они тихонько прикрыли дверь и обменялись понимающими взглядами. Друг друга можно было уже ни о чем не спрашивать.

– Хотел бы я повертеть в руках парочку тех бутылочек, – многозначительно сказал Роуз.

– Я бы тоже…

– А если нас заметят?

Кей задумался.

– Нам, наверное, лучше обождать, пока они не начнут пить. Они их сейчас только что выставили, так что наверняка знают, сколько там.

Спор продолжался несколько минут. Роуз был за то, чтобы стащить бутылку прямо сейчас и спрятать её под куртку, пока в комнате никого нет. Кей, наоборот, призывал к осторожности. Он боялся, что у брата будут из-за него неприятности. Как только они дождутся   и бутылки начнут открывать, можно будет стащить одну-другую – все подумают, что это кто-то из студентов.

Они всё еще спорили, когда по комнате промчался Джордж Кей и, цыкнув на них, исчез за обитой зеленым сукном дверью. Минуту спустя они услышали хлопки пробок, затем звук раскалываемого льда и плеск льющейся жидкости. Джордж готовил пунш.

Солдаты обменялись довольными ухмылками.

– Мать честная! – прошептал Роуз.

Снова появился Джордж.

– Сидите тихо, ребята, – торопливо сказал он. – Я вам принесу, что обещал, буквально через пять минут.

И исчез за той же дверью, из которой появился.

Как только его шаги на лестнице стихли, Роуз, осторожно оглядевшись, рванул к алтарю наслаждений и появился оттуда с бутылкой в руке.

– Вот что я тебе скажу, – произнёс он, когда они сели и, сияя, сделали по первому глотку. – Мы подождём, пока он снова сюда поднимется, и попросимся у него остаться здесь, чтобы выпить, что он принесёт, вот! Скажем ему, что нам выпить негде, вот так! А потом можно будет прокрасться туда, пока там никого, и спрятать бутылки под куртками. На пару дней можно будет запастись, понял?

– Точно, – с радостью согласился Роуз. – Мать честная! Мы ведь можем даже продать солдатам, если что.

Они умолкли, обдумывая эту радужную мысль. Затем Кей поднял руку и расстегнул воротник солдатской куртки.

– Жарко тут, да?

Роуз охотно согласился.

– Как в пекле!

IV

Выйдя из гардеробной и пройдя через примыкающую малую гостиную в холл, она всё ещё сердилась. Её гнев был вызван не столько самим происшествием – если уж на то пошло, такие вещи были лишь самой что ни на есть банальной прозой её светского существования – сколько тем, что всё произошло именно в этот вечер. Себя ей было упрекнуть не в чем. Как и всегда в таких случаях, она абсолютно правильно выбрала нужную смесь достоинства и сдержанной жалости: она ловко и без лишних слов его осадила.

Всё произошло, когда их такси отъезжало от «Билтмора» – не успели они проехать и половины квартала. Он неуклюже поднял правую руку – она сидела справа от него – и попытался незаметно положить её поверх её малинового, отделанного мехом, манто. Уже это само по себе было ошибкой. Неизмеримо более изящно выглядело бы, если бы  молодой джентльмен, пытающийся обнять юную леди, в чьём молчаливом согласии он не совсем уверен, сначала обнял бы её другой рукой. Это позволило бы избежать неуклюжего задирания руки рядом с дамой.

Второй промах он совершил, сам того не зная. Весь вечер она провела у парикмахера; ей была невыносима даже мысль о том, что с её прической может что-то случиться – а Питер, в процессе своей неудачной попытки, слегка задел её волосы самым краешком локтя. Это была уже вторая  ошибка. Двух было вполне достаточно.

Он стал роптать. Едва услышав это, она мысленно решила, что он – всего лишь юный студентик; а Эдит было двадцать два, и этот бал, первый большой бал после окончания войны, не мог не вызвать в её памяти, находившейся под действием ускоряющегося ритма ассоциаций, другого бала и другого мужчины, который вызывал в ней чувства несколько большие, нежели  юношеская мечтательность с печалью во взоре. Эдит Брейдин понемногу влюблялась в свои воспоминания о Гордоне Стеррете.

Итак, она вышла из гардеробной «Дельмонико» и на мгновение остановилась в дверях, оглядывая из-за плеча стоявшего перед ней чёрного платья группы выпускников Йеля, порхавших на верхней площадке лестницы, будто гордые чёрные мотыльки. Из комнаты, откуда она вышла, при каждом открытии дверей истекал тяжелый аромат множества надушенных юных красавиц: чувствовался стойкий запах духов и запоминающийся тонкий аромат благоуханной пудры. В холле доносившийся из гардеробной аромат смешивался с резким запахом сигарного дыма, затем запах чувственно опускался вниз по лестнице и распространялся по танцевальному залу, в котором вот-вот должен был начаться бал клуба «Гамма Пси». Это запах был ей хорошо знаком: это был волнующий, будоражащий и тревожно-сладкий аромат светского бала.

Она мысленно окинула себя взглядом. Обнажённые, молочно-белые от пудры, руки и плечи; она знала, что руки будут казаться воздушными и мерцающими, как молоко, на фоне затянутых в черное сукно спин, где они и должны покоиться весь вечер. Причёска сегодня особенно удалась; рыжеватая копна волос была высоко уложена, примята и завита, рассыпаясь  надменным чудом подвижных изгибов. Губы были тонко подведены яркой красной помадой; нежно-хрупкие, будто глаза дорогой фарфоровой куклы, голубые глаза. Она была бесконечно изысканной и совершенной красавицей, начиная с украшенной сложной прической головы и заканчивая стройными миниатюрными ножками.

Она стала думать, что она будет говорить на этом празднике, который уже обещал стать выдающимся – об этом намекали раздававшийся то тут, то там высокий женский и низкий мужской смех, звук множества каблучков, поднимавшиеся и опускавшиеся по лестнице пары. За многие годы у неё выработался свой, особенный, стиль речи, им она и воспользуется: в нём смешались современные выражения, газетные штампы и студенческий сленг, спаянные воедино и создававшие ощущение беззаботности, лёгкого вызова и изысканной чувственности. Она чуть улыбнулась, услышав, как сидевшая на ступеньках лестницы невдалеке от неё девушка произнесла: «Да ты и половины не знаешь, милочка!»

И от улыбки её гнев на мгновение улетучился – закрыв глаза, она глубоко, с удовольствием, вдохнула. Расслабленно опустив руки, она коснулась гладкой ткани узкого платья, подчеркивавшего её фигуру. Ещё никогда не ощущала она столь остро свою мягкость, и никогда ещё не наслаждалась она так сильно белизной своих рук.

«Я приятно пахну, – подумала она; а затем сказала себе: – Я создана для любви».

Ей понравилось, как это звучит, и она мысленно повторила это ещё раз; затем у неё в голове неизбежно возникла череда новорожденных восторженных грёз о Гордоне. Каприз её воображения, благодаря которому два месяца назад она обнаружила своё возникшее невесть откуда  желание увидеться с ним снова, теперь стал казаться указующим перстом, ведшим её на этот бал, к этому часу.

Несмотря на внешнюю красоту, Эдит была девушкой серьёзной и не склонной к скоропалительным решениям. В её характере наблюдалась такая же склонность к взвешенным решениям и такой же юношеский идеализм, как и у брата, которого эти черты склонили к принятию социализма и пацифизма. Генри Брейдин покинул Корнельский университет, в котором служил преподавателем экономики, и приехал в Нью-Йорк, чтобы щедро одаривать народ упакованными в столбцы радикальной еженедельной газеты новейшими средствами от неизлечимых общественных зол.

Менее наивная Эдит вполне удовлетворилась бы излечением одного-единственного Гордона Стеррета. В Гордоне чувствовалась определённая слабость, которой ей следовало бы заняться; в нём была некая уязвимость, на защиту которой она готова была встать. И ещё ей нужен был человек, которого она давно знала, тот, кто уже давно её любит. Она немного устала; ей хотелось выйти замуж. Куча писем, полдюжины фотографий, множество воспоминаний да эта усталость послужили причинами её решения кардинально изменить их с Гордоном отношения при следующей же встрече. Она скажет что-нибудь такое, что их изменит. И вот наступил этот вечер, и это был её вечер. Все вечера были её!

На этом её мысли прервал напыщенный студент с обиженным взглядом, с натянутой любезностью возникший перед ней и чрезвычайно низко ей поклонившийся. С ним она сюда пришла, с Питером Химмелем. Он был высокого роста, забавный, в очках в роговой оправе и  с привлекательной чудинкой. Она вдруг испытала к нему отвращение – возможно, потому, что у него не получилось её поцеловать.

– Итак, – начала она, – ты всё еще на меня злишься?

– Ни капельки.

Она шагнула к нему и взяла его за руку.

– Прости меня, – мягко сказала она. – Сама не знаю, что со мной. Я сегодня что-то уж слишком раздражительна, сама не знаю, почему. Прости.

– Да ладно, – пробормотал он. – Забудем об этом.

Он почувствовал неприятное смущение. Она что, специально напоминала ему о его неудаче?

– Я совершила ошибку, – продолжала она, всё в том же нарочито мягком ключе. – Давай навсегда забудем об этом.

За это он её возненавидел.

Через несколько минут они вышли на паркет танцевального зала, а дюжина покачивающихся грустных музыкантов специально нанятого джазового оркестра сообщили переполненному залу о том, что «я не буду одинок, пока со мной мой саксофон!»

Их пару разбил усатый мужчина.

– Привет, – укоризненно начал он. – Ты меня, конечно, не помнишь…

– Не помню только имя, – не задумываясь, ответила она, – но тебя помню отлично!

– Мы с тобой познакомились… – Его тоскливый голос остался где-то позади, потому что их пару разбил блондин, а незнакомцу Эдит промурлыкала общепринятое: – Благодарю, потом ещё потанцуем!

Блондин настоял на обмене энергичным рукопожатием. Его она классифицировала как одного из многочисленных своих знакомых «Джимов» – их фамилии всегда оставались для неё загадкой. Она даже припомнила, что у него было какое-то своеобразное чувство ритма, и убедилась в своей правоте, как только они начали танцевать.

– Надолго приехали? – уверенно выдохнул он. Она откинулась назад и посмотрела ему в глаза.

– На пару недель.

– Где остановились?

– В «Билтморе». Заходите как-нибудь.

– Обязательно, – уверил он её. – Я приду. Сходим куда-нибудь, выпьем по чашке чая.

– Согласна. Не забудьте!

Их пару с натянутой любезностью разбил брюнет.

– Не помните меня? – серьёзно спросил он.

– Почему же. Вас зовут Харлоу.

– А вот и нет. Барлоу.

– Вот видите: всё равно помню, точно три гласные! Вы тот самый, кто так чудесно играл на укулеле на вечеринке дома у Говарда Маршалла.

– Да, я играю… Но я не…

Пару разбил мужчина с выдающимися зубами. Эдит вдохнула слабый аромат виски. Она любила слегка подвыпивших мужчин: они всегда были веселы, податливы и любезны, разговаривать с ними было одно удовольствие.

– Меня зовут Дин, Филип Дин, – весело представился он. – Знаю, меня вы не помните, но  я был на последнем курсе, а вы ездили в Нью-Хейвен к моему соседу по комнате, его звали Гордон Стеррет.

Эдит тут же посмотрела ему в глаза.

– Да, я дважды к нему приезжала – на бал «Башмак и лодочка» и на бал первокурсников.

– Вы его, конечно, уже видели, – беззаботно сказал Дин. – Он сегодня здесь. Я его видел минуту назад.

Эдит вздрогнула, хотя была абсолютно уверена, что он непременно будет здесь.

– О, нет, я еще не…

Их пару разбил рыжий толстяк.

– Привет, Эдит! – сказал он.

– О, привет…

Она поскользнулась и сбилась с такта.

– Прости, дорогой, – машинально пробормотала она.

Она увидела Гордона, вялого и бледного Гордона… Он стоял, опираясь на дверной косяк, курил и глядел в танцевальный зал. Эдит заметила, что он выглядел исхудавшим и больным – а рука, поднесшая к губам сигарету, дрожала. Они танцевали совсем недалеко от него.

– … приглашают так много никому не знакомых парней, что… – говорил её низкорослый партнер.

– Привет, Гордон! – Эдит окликнула Гордона, оказавшегося прямо за плечом её партнёра. Сердце её бешено колотилось.

Его большие чёрные глаза смотрели прямо на неё. Он шагнул к ней. Партнёр развернул её – она услышала, как он проблеял:

– … но половина парней из тех, кто приходит, просто напиваются и вскоре уходят, так что…

Тут сбоку послышался низкий голос.

– Прошу прощения… Разрешите пригласить?

И вот она уже танцует с Гордоном; он обнимает её рукой; она чувствует, как эта рука судорожно напрягается; чувствует, как растопырены его пальцы у неё на спине. Её рука с миниатюрным кружевным платочком зажата его рукой.

– О, Гордон! – еле слышно произнесла она.

– Привет, Эдит.

Она опять сбилась с такта – её бросило вперёд, и она коснулась лицом черной ткани его смокинга. Она любит его – она была уверена, что она его любит! А затем на минуту воцарилась тишина, и у неё вдруг возникло незнакомое тревожное чувство. Что-то было не так.

Её сердце ни с того, ни с сего дёрнулось, а затем, когда она поняла, в чём дело, будто перевернулось. Он был жалкий, несчастный, немного пьяный и вымотанный!

– Ах! – невольно воскликнула она.

Он посмотрел ей прямо в глаза. Она вдруг заметила, что глаза были сплошь в красных прожилках и беспорядочно вращались.

– Гордон, – тихо сказала она, – давай присядем. Я хочу отдохнуть.

Они были почти посередине зала, но она заметила, как с противоположных сторон к ней устремились сразу двое; поэтому она остановилась, схватила вялую руку Гордона и, толкаясь, повела его сквозь толпу. Губы её сжались, лицо под румянами побледнело, а в глазах показались слезинки.

Она нашла место повыше на покрытых мягким ковром ступенях лестницы, и он тяжело плюхнулся рядом с ней.

– Я очень рад видеть тебя, Эдит, – начал он, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд.

Она молча посмотрела на него. И это произвело на неё неизгладимое впечатление. Многие годы она наблюдала мужчин в различных стадиях опьянения, начиная от пьяненьких дядюшек и вплоть до упившихся в дым шофёров, и гамма её чувств при этом простиралась от веселья и до отвращения, но сейчас она впервые была охвачена новым для неё чувством: её обуял  неизъяснимый ужас.

– Гордон, ты выглядишь кошмарно! – с осуждением, чуть не плача, произнесла она.

Он кивнул.

– У меня неприятности, Эдит.

– Какие неприятности?

– Много всего. Не вздумай рассказывать родным, но я пропал. У меня большие неприятности, Эдит.

Его нижняя губа отвисла. Казалось, он говорит в пустоту.

– Но, может, ты… – она замялась. – Расскажи мне об этом, Гордон! Ты ведь знаешь, я всегда готова тебя выслушать.

Она закусила губу – ей хотелось сказать что-то более решительное, но она так ничего и не смогла из себя выдавить.

Гордон отрешённо покачал головой.

– Я не могу тебе рассказать. Ты честная девушка. Я не могу рассказывать такие вещи честной девушке.

– Чушь! – вызывающе сказала она. – Мне кажется, что назвать кого угодно «честной девушкой» в таком тоне – оскорбление! Это удар ниже пояса! Ты пьян, Гордон!

– Благодарю. – Он с серьёзным видом наклонил голову. – Благодарю тебя за информацию!

– Зачем ты напился?

– Потому что я чертовски несчастен.

– Думаешь, пьянство тебе поможет?

– Да ты что, пытаешься наставить меня на путь истинный?

– Нет. Я хочу тебе помочь, Гордон. Расскажи мне всё.

– У меня ужасные неприятности. Для тебя же лучше сделать вид, что ты меня вообще не знаешь.

– Почему, Гордон?

– Прости, что я пригласил тебя на танец – это было нечестно по отношению к тебе. Ты чистая девушка, и всё такое… Давай-ка я сейчас попрошу кого-нибудь с тобой потанцевать?

Он неуклюже встал, но она подняла руку и опять усадила его рядом с собой на ступеньки.

– Слушай, Гордон! Ты смешон. Ты меня обидел! Ты ведешь себя, словно… Словно сумасшедший!

– Признаю. Я слегка не в себе. Со мной что-то не то, Эдит. Я потерял какую-то часть себя. Да какая теперь разница…

– Разница есть. Расскажи мне!

– Расскажу только одно. Я ведь всегда был чудаком – слегка отличался от других ребят.  В университете это ничего не значило, но сейчас всё стало иначе. Внутри меня четыре месяца что-то рвалось, будто швы на костюме, который вот-вот развалится, едва лопнут последние ниточки. Я понемногу схожу с ума.

Он посмотрел на неё широко открытыми глазами и вдруг стал смеяться – а она отшатнулась от него.

– В чём дело?

– Во мне! – повторил он. – Я схожу с ума. Я здесь, будто во сне – весь этот ресторан, всё это вокруг…

Прямо на глазах он вдруг совершенно изменился. В нём больше не было лёгкости, веселья и беззаботности – им полностью овладели апатия и уныние. Её охватило отвращение, а за ним последовала лёгкая, внезапно нагрянувшая тоска. Ей показалось, что его голос доносится из  глубокой бездны.

– Эдит, – сказал он, – я думал, что я умный и талантливый. Я думал, что я художник! Теперь я знаю, что я – никто.  Я не умею рисовать, Эдит. Даже не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю?

Она с отсутствующим видом кивнула.

– Я не умею рисовать, я ничего не умею. Я беден, как церковная крыса! – Он рассмеялся, горько и чрезмерно громко. – Я превратился в презренного нищего, я стал пиявкой для своих друзей! Я неудачник. И я чертовски беден!

Её отвращение росло. На этот раз она уже едва кивнула, ожидая первой же удобной возможности, чтобы встать и уйти.

В глазах Гордона вдруг показались слёзы.

– Эдит, – сказал он, и было видно, что он с большим трудом держит себя в руках, – не могу даже выразить, что значат для меня твои слова о том, что на свете ещё остался хотя бы один человек, готовый меня выслушать!

Он потянулся, чтобы погладить её по руке – но она тут же непроизвольно отдёрнула руку.

– Я тебе крайне признателен, – повторил он.

– Ну что ж, – медленно проговорила она, глядя ему прямо в глаза, – я всегда рада старым друзьям. Но мне очень неприятно видеть тебя в таком состоянии, Гордон.

Последовало молчание – они просто смотрели друг на друга, и появившийся на мгновение в его взгляде пыл угас. Она встала и стояла, глядя на него непроницаемыми глазами.

– Пойдём, потанцуем? – равнодушно предложила она.

«Любовь – хрупкая вещь, – думала она, – но обломки, может быть, и можно спасти; то, что вертелось на языке, что могло бы быть сказано… Новые слова любви, разученные ласки – их можно сохранить для другого любимого».

V

Питер Химмель, кавалер прекрасной Эдит, к пренебрежению не привык; но им пренебрегли, и он чувствовал обиду, унижение и стыдился самого себя. Вот уже два месяца их отношения с Эдит Брейдин подразумевали, что письма должны были доставляться непременно в тот же день и первым классом, а поскольку он знал, что единственной причиной и объяснением отправки писем первым классом служит ценность корреспонденции в сентиментальном плане, он был убеждён в том, что у него имеются кое-какие права. Тщетно пытался понять он причину, по которой Эдит заняла столь непримиримую позицию в отношении банального поцелуя.

Поэтому, когда их пару разбил усатый танцор, он вышел в фойе и, составив фразу, повторил её про себя несколько раз. В значительно урезанном варианте фраза звучала так:

«Что ж, девушка имеет право увлечь мужчину, а затем его бросить – и именно это она и сделала; пусть пеняет теперь на себя, а я пойду и хорошенько напьюсь».

С этим он и прошёл через зал, где шла подготовка к ужину, в примыкающую комнату, которую приметил ещё в начале вечера. В комнате стояло несколько больших чаш с пуншем, окружённых по бокам множеством бутылок. Он сел на стул рядом со столиком, на котором стояли бутылки.

После второго бокала скука, отвращение, монотонное течение времени, непонимание происходящего отступили на размытый задний план, уступая блестящим хитросплетениям мысли. Всё само собой наладилось и мирно улеглось по полочкам; дневные переживания привели себя в порядок и, повинуясь его резкой команде, развернулись кругом и исчезли. И как только ушли все заботы, на их месте тут же возник блестящий, всепроникающий символизм. Эдит  теперь представлялась взбалмошной, никчёмной девчонкой, не стоившей беспокойства; скорее, она была достойна насмешки. Будто персонаж его грез, она легко вписалась в образовавшийся вокруг него внешний мир. А сам он стал в какой-то мере символом, типичным участником всеевропейской вакханалии, блестящим мечтателем, принимающим участие в игре.

Затем символический настрой ушёл, и когда он выпил третий бокал, его воображение поддалось действию теплого жара, и он впал в состояние сродни тому, которое испытываешь, плавая на спине в тёплой воде. В этот момент он заметил, что обитая зелёным сукном дверь рядом с ним приоткрыта на пару дюймов, и из проёма за ним внимательно наблюдают чьи-то глаза.

– Хм, – вполголоса пробормотал Питер.

Зелёная дверь закрылась; затем приоткрылась опять – на этот раз не более чем на полдюйма.

– Ку-ку! – пробормотал Питер.

Дверь оставалась неподвижной, а затем до него донесся напряженный прерывистый шепот.

– Один парень!

– Что он делает?

– Сидит просто.

– Лучше бы куда-нибудь убрался. Нам надо взять ещё бутылку.

Питер слушал, и понемногу в его сознание стало что-то вырисовываться.

«Так, – подумал он, – очень интересно».

Он почувствовал волнение. Он ликовал! Он чувствовал, что наткнулся на какую-то тайну. Сделав вид, что ничего не заметил, он поднялся, пошёл было вокруг стола – и вдруг, быстро обернувшись, дёрнул нараспашку зелёную дверь, и в комнату стремительно вывалился рядовой Роуз.

Питер поклонился.

– Как поживаете? – произнёс он.

Рядовой Роуз поставил одну ногу чуть впереди другой, приняв позу, в которой он был готов и к битве, и к бегству, и к переговорам.

– Как поживаете? – вежливо повторил Питер.

– Неплохо.

– Позвольте предложить вам выпить?

Рядовой Роуз бросил на него проницательный взгляд, пытаясь оценить, не дурят ли его.

– Давайте, – наконец ответил он.

Питер указал на стул.

– Присаживайтесь.

– У меня друг, – сказал Роуз. – У меня там друг. – Он показал на зелёную дверь.

– Ну так пускай же и он как можно скорее войдёт!

Питер подошёл, открыл дверь и пригласил войти рядового Кея – крайне настороженного, сбитого с толку и чувствовавшего себя виноватым. Нашлись стулья, и троица заняла места  вокруг чаши с пуншем. Питер поднёс каждому по стакану и предложил сигареты из своего портсигара. Оба, немного робея, приняли угощение.

– А теперь, – запросто продолжил Питер, – разрешите мне поинтересоваться, джентльмены, отчего вы предпочли провести часы досуга в помещении, которое, если мне не изменяет зрение, в основном меблировано половыми щетками? И это в то время, когда человечество достигло такого уровня прогресса, что ежедневно, за исключением суббот, в мире производится по семнадцать тысяч стульев… – он умолк. Роуз и Кей смотрели на него непонимающими глазами. – Скажите же мне, – продолжал Питер, – почему вы предпочли отдыхать на предметах, которые обычно используются для переноски с места на место воды?

В этот момент Роуз внес свою лепту в разговор, крякнув.

– И, наконец, – закончил Питер, – поведайте же мне, почему, находясь в здании, увешанном прекрасными и огромными светильниками, вы предпочли провести эти вечерние часы при свете одной-единственной тусклой электрической лампочки?

Роуз посмотрел на Кея; Кей посмотрел на Роуза. Оба засмеялись; оба разразились хохотом; они просто не могли без смеха смотреть друг на друга. Но они не смеялись вместе с этим человеком – они смеялись над ним. Человек, говоривший в таком стиле, с их точки зрения,  мог быть только в стельку пьяным – либо же буйно помешанным.

– Смею предположить, что вы – выпускники Йеля? – сказал Питер, допив свой стакан и наливая следующий.

Они опять рассмеялись.

– Не-а!

– Неужели? А я подумал, что вы, наверное, принадлежите к той низшей ступени университетской иерархии, называемой «Научной школой Шеффилда».

– Не-а!

 – Гм. Н-да, как нехорошо… Вы, значит, питомцы Гарварда, из всех сил пытающиеся сохранить своё инкогнито в этом, как говорят газеты, «царстве сине-фиолетового»?

– Не-а, – с издёвкой произнёс Кей, – мы тут просто кое-кого ждём.

– О, – воскликнул Питер, подняв и наполнив их стаканы, – как интересно. Свидание с уборщицами, полагаю?

Оба с негодованием отвергли это предположение.

– Да бросьте вы, – подбодрил их Питер, – не нужно оправдываться. Уборщица нисколько не хуже любой другой дамы. Как говорит Киплинг, «И знатную леди, и Джуди О’Грэди без платья нам не различить».

– Точно, – ответил Кей, и, не таясь, подмигнул Роузу.

– Вот, например, что случилось со мной, – продолжил Питер, допив стакан. – Я сюда приехал с одной избалованной девушкой. Самая чертовски избалованная девушка из всех, что я знаю. Отказалась со мной целоваться, и безо всякой причины! Сознательно внушала мне, что хочет целоваться, и вдруг – хлоп! Взяла и бросила меня! Куда, спрашивается, катится юное поколение?

– Да уж, не повезло, – сказал Кей, – ужасно не повезло.

– Мать честная! – сказал Роуз.

– Еще по бокальчику? – предложил Питер.

– А мы вот почти что ввязались в драку, – сказал Кей после паузы, – но это было слишком далеко.

– Драка? Вот это да! – сказал Питер, покачнувшись на стуле. – Бей их всех! Я служил в армии.

– Там были эти, как их… Большевики!

– Вот это да! – с воодушевлением воскликнул Питер. – Полностью согласен! Бей большевиков! Всех уничтожить!

– Мы американцы! – произнёс Роуз, демонстрируя  здоровый и дерзкий патриотизм.

– Точно! – сказал Питер. – Величайшая нация мира! Все мы американцы! Еще выпьете?

Они выпили.

VI

В час ночи в «Дельмонико» прибыл популярнейший оркестр – популярнейший даже в те дни популярнейших оркестров! – и его члены с высокомерным видом расселись вокруг пианино, взяв на себя тяжкий груз музыкального сопровождения бала студенческого братства «Гамма Пси». Оркестр возглавлял знаменитый флейтист, прославившийся по всему Нью-Йорку благодаря умению стоять на голове, пританцовывая плечами в духе «шимми» и при этом наигрывая на своей флейте новейшие джазовые мелодии. Во время его выступления люстры в зале были погашены, лишь на флейтиста был направлен луч прожектора, а второй  прожектор блуждал по залу, меняя цвета, как в калейдоскопе, и отбрасывая мерцающие разноцветные тени на тесно сгрудившихся танцоров.

Эдит утанцевалась до такой степени, что всё стало казаться ей нереальным; она устала, как дебютантка, и чувствовала лёгкое приятное головокружение, будто аристократ после нескольких бокалов. Её мысли плыли сами по себе во власти музыкального ритма; партнёры в красочных движущихся сумерках менялись, будто фантомы из другой реальности, она будто впала в кому и ей стало казаться, что она танцует уже несколько дней подряд. Она разговаривала урывками на разные темы с множеством мужчин. Один раз её поцеловали, шесть раз ей объяснились в любви. В начале вечера она танцевала с разными студентами, но теперь, как и у всех популярных девушек на балу, у неё сформировалась собственная свита – то есть, с полдюжины кавалеров танцевали исключительно с ней, лишь изредка изменяя её очаровательному обществу под действием чар какой-нибудь другой избранной красавицы; во время каждого танца они с регулярной и неизменной последовательностью, извиняясь, отбивали её друг у друга.

Несколько раз она видела Гордона – он долго сидел на лестнице, подперев рукою голову, уставившись тусклыми глазами куда-то вдаль, в направлении танцевального зала. Он выглядел очень подавленным и пьяным, но Эдит всякий раз торопливо отводила глаза. Всё это казалось теперь далёким прошлым; её разум бездействовал, а чувства успокоились, будто она находилась в гипнотическом сне; лишь ноги продолжали танцевать, а голос – по-прежнему поддерживать неопределённо-чувствительные добродушные беседы.

Но не так уж сильно утомилась Эдит, чтобы не испытать праведного гнева, когда её пару разбил, пригласив её на танец, величественно пьяный и абсолютно счастливый Питер Химмель. Она глубоко вдохнула и посмотрела ему в глаза.

– Боже мой, Питер!

– Я немного подогрелся, Эдит.

– Питер, ну ты и красавчик! Не кажется ли тебе, что это гадко – так себя вести, когда ты со мной?

Тут она невольно улыбнулась, потому что на неё уставились глаза чувствительной совы, с лица которой не сходила глупая судорожная улыбка.

– Милая Эдит, – пылко начал он, – ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

– Ты это наглядно продемонстрировал.

– Я тебя люблю; и я всего лишь хотел, чтобы ты меня поцеловала, –  печальным голосом добавил он.

Его смущение, его стыд – всё это исчезло. Она была самой прекрасной девушкой на свете. Самые красивые глаза, будто звезды небесные. Он хотел попросить прощения – сначала за то, что самонадеянно пытался её поцеловать; затем за то, что выпил – но ведь он был так расстроен, думая, что она на него рассердилась…

Их пару разбил рыжий толстяк и, посмотрев Эдит в глаза, лучезарно улыбнулся.

– Ты пришёл сюда со спутницей? – спросила она.

Нет. Рыжий толстяк пришёл один.

– Тогда не… Только если, конечно, тебя не сильно затруднит… Не подвезёшь ли ты меня сегодня домой? (Эта крайняя робость была очаровательным притворством со стороны Эдит – она прекрасно знала, что рыжий толстяк немедленно растает от нежданного счастья).

– Затруднит?! О, Господи, да я буду чертовски рад! Поверь, просто чертовски рад!

– Огромное спасибо! Так мило с твоей стороны!

Она посмотрела на свои часики. Уже половина второго. И, как только она произнесла про себя «половина второго», ей вдруг пришло на ум, что брат рассказывал за завтраком, как каждый день уходит из редакции газеты не ранее половины второго утра.

Эдит резко повернулась к танцевавшему сейчас с ней партнеру.

– Скажи-ка, а на какой улице находится «Дельмонико»?

– На какой улице?! Разумеется, на Пятой Авеню.

– Я имела в виду, какая поперечная улица?

– А… Дай вспомнить… Да, 44-я улица!

Он подтвердил её мысль. Редакция Генри должна была находиться на другой стороне улицы, прямо за углом, и она тут же подумала, что можно ненадолго ускользнуть и сделать ему сюрприз: неожиданно заскочить, «поднять ему настроение»: в новом малиновом манто она –  словно мерцающее чудо! От таких нешаблонных и весёлых поступков Эдит всегда получала удовольствие. Идея полностью захватила её воображение; немного посомневавшись, она всё-таки решилась.

– Моя причёска вот-вот развалится, – весело сказала она партнёру, – не возражаешь, если я схожу, приведу себя в порядок?

– Ни в коем случае!

– Ты чудо!

Пару минут спустя, закутавшись в малиновое манто, она спорхнула вниз по служебной лестнице; щеки горели в предвкушении небольшого приключения. В дверях она столкнулась с какой-то парой: о чём-то жарко спорили ярко  размалёванная юная дама и официант с безвольным подбородком; открыв входную дверь, она вышла на улицу, в тёплую майскую ночь.

VII

Ярко накрашенная юная дама проводила её быстрым злым взглядом, а затем опять повернулась к официанту с  безвольным подбородком и возобновила перебранку.

– Иди-ка лучше наверх и скажи, что я пришла, – с вызовом сказала она, – или же я пойду сама!

– Никуда ты не пойдёшь! – строго сказал Джордж.

Девушка сардонически улыбнулась.

– Ах, не пойду? Прямо так вот и не пойду?! Да будет тебе известно, что я знаю столько парней из университета, сколько ты в жизни не видал – а ещё больше из них знают меня, и все они были бы счастливы пригласить меня на свою вечеринку!

– Может, и так…

– Ещё бы не так! – перебила она. – Конечно, таким, как вот эта, которая только что тут бегала – бог знает, куда её понесло! – раз их пригласили, можно бегать туда-сюда, когда им приспичит! Зато, когда мне нужно повидаться со другом, прямо передо мной ставят какую-то дешёвку, какого-то официантика – «гав-гав, хозяин! вот твоя палочка, дай сахарок!», – который меня не пускает!

– Слушай, ты, – возмущённо произнёс Кей-старший, – я не хочу потерять работу. Вдруг этот парень, которого ты ищешь, совсем не хочет тебя видеть?

– Ну, вот ещё – конечно, хочет!

– И вообще: как я его в этой толпе найду?

– Да здесь он, здесь! – уверенно сказала она. – Спроси любого, где Гордон Стеррет, и тебе всякий покажет. Они тут все друг друга знают, эти ребята.

Она вытащила сумочку из плетёной нити, достала долларовую банкноту и протянула её Джорджу.

– Вот тебе подарочек, – сказала она, – Найди его и передай ему мои слова. Скажи, что если через пять минут он здесь не появится, я сама поднимаюсь наверх.

Джордж пессимистично покачал головой, на некоторое время задумался, резко покачнулся и удалился.

Не успели пройти назначенные пять минут, как вниз спустился Джордж. Он был гораздо более пьяный, чем в начале вечера, и в совершенно другом настроении. Алкоголь, казалось, покрывал его жесткой коркой. Он тяжело двигался и разговаривал, спотыкаясь на каждом слове, понять его было очень тяжело.

– Привет, Джевел, – заплетающимся языком произнёс он. – Сразу же пришёл. Джевел, денег я достать не смог. Всё попробовал.

– При чём здесь деньги! – резко оборвала его она. – Мы с тобой десять дней не виделись. В чем дело?

Он медленно покачал головой.

– Мне очень плохо, Джевел. Я заболел.

– А почему ты мне не сказал, что заболел? Не так уж мне нужны эти деньги. Я ведь даже не заговаривала с тобой об этом, пока ты не решил меня бросить.

Он опять покачал головой.

– Я тебя не бросал. Вовсе нет.

– Ну да, «нет»! Ты со мной не встречался три недели, если не считать тех дней, когда ты был так пьян, что даже не соображал, где находишься!

– Я заболел, Джевел,  – повторил он, поглядев на неё измученными глазами.

– Однако хватило здоровья прийти сюда и развлекаться со своими светскими дружками ночь напролёт! Ты же обещал, что мы вместе поужинаем, и сказал, что принесешь мне деньги! А сам даже не соизволил мне перезвонить!

– Я не достал денег.

– Я разве только что не сказала, что это не важно? Я хотела встретиться с тобой, Гордон, но ты, кажется, предпочёл мне кого-то другого – или другую?

Он резко отверг это предположение.

– Тогда бери шляпу и пошли, – скомандовала она.

Гордон колебался, и она вдруг подошла к нему ближе и обвила руками его шею.

– Пойдём со мной, Гордон! – сказала она почти шёпотом. – Сходим в «Девайнери», выпьем, а потом пойдем ко мне.

– Я не могу, Джевел…

– Можешь! – настаивала она.

– Мне совсем плохо!

– Ну что ж, тогда тебе тем более не стоит оставаться на танцах.

Гордон всё ещё колебался; он обвёл всё вокруг взглядом, в котором смешались облегчение и отчаяние; затем она неожиданно притянула его к себе и поцеловала мягкими, мясистыми губами.

– Ладно, – тягостно произнёс он, – схожу за шляпой.

VIII

Выйдя в чистую синеву майской ночи, Эдит обнаружила, что на улице было пустынно. Витрины больших магазинов не светились; двери были закрыты толстыми железными решетками и походили на двери мрачных склепов, в которых покоилось дневное великолепие. Посмотрев в сторону 49-й улицы, она заметила сливавшиеся в единое пятно света огни ночных ресторанов. Над Шестой Авеню ревел монорельс, будто вспышка  пламени между протянувшимися вдоль улицы в резко очерченную тьму мерцающими параллельными полосами света на станции. Но на 44-й улице было очень тихо.

Укутавшись поплотнее в манто, Эдит перебежала на другую сторону Пятой Авеню. Она нервно вздрогнула, когда мимо неё прошёл одинокий мужчина и хрипло шепнул ей: «Куда спешим, малышка?» Ей сразу вспомнилось, как в детстве она однажды вышла в пижаме на улицу, обошла весь квартал, а с показавшегося ей в темноте огромным заднего двора какого-то дома вдруг завыла собака.

Через минуту она уже достигла своей цели: двухэтажного, относительно старого здания на 49-й, в верхнем этаже которого она с облегчением заметила облачко света. На улице было достаточно светло, чтобы разглядеть рядом с окном вывеску: «Трубный глас Нью-Йорка». Она вошла в затемнённый холл и секунду спустя разглядела в углу лестницу.

И вот она уже в вытянутом помещении с низкими потолками, меблированном множеством столов, увешанных со всех сторон подшивками газет. В помещении находились только двое. Они сидели в разных концах комнаты, на лбу у каждого был зеленый козырёк, оба писали при свете одиноких настольных ламп.

На мгновение она неуверенно остановилась в дверях, а затем оба мужчины одновременно к ней повернулись, и она узнала брата.

– Ну, надо же! Эдит! – он тут же встал и, изумлённый, подошёл к ней, сняв козырёк. Он был высокого роста, худой, темноволосый, с черными проницательными глазами за очень толстыми стёклами очков. У него всегда был мечтательный взгляд, который, как казалось, фокусировался где-то над головой собеседника.

Он взял её за руки и поцеловал в щёчку.

– Что-то случилось? – повторил он с тревогой в голосе.

– Я была на балу, Генри, недалеко отсюда – в «Дельмонико», – радостно сообщила она, – и не смогла устоять перед искушением взять и забежать тебя навестить.

– Очень рад, – его тревога быстро сменилась обычной рассеяностью. – Но всё же не стоит  разгуливать ночью по улицам в одиночестве, правда?

Мужчина в противоположном углу комнаты смотрел на них с любопытством, и Генри подозвал его кивком головы. Мужчина был рыхлым и тучным, глаза были маленькие и блестящие – казалось, сними с него воротничок и галстук, и вот перед вами типичный фермер со Среднего Запада в воскресный вечер.

– Это моя сестра, – сказал Генри. – Забежала меня навестить.

– Добрый вечер! – сказал толстяк, улыбнувшись. – Моя фамилия Бартоломью, мисс Брейдин. Уверен, что ваш брат уже давно её забыл!

Эдит вежливо рассмеялась.

– Н-да, – продолжил он, – у нас тут не то чтобы очень шикарно, но вы уж нас извините.

Эдит оглядела комнату.

– У вас здесь уютно, – ответила она. – А где вы храните бомбы?

– Бомбы? – переспросил Бартоломью, рассмеявшись. – Неплохо сказано. Бомбы! Ты слышал, Генри? Она желает знать, где тут у нас бомбы! Да, отлично сказано!

Эдит развернулась и уселась на край пустого стола, свесив ноги. Брат сел рядом с ней.

– Что же, – рассеянно спросил он, – как тебе нравится Нью-Йорк в этот раз?

– Неплохо. Я до субботы в «Билтморе», вместе с Хойтами. Может, позавтракаешь с нами завтра, а?

Он задумался.

– Я очень занят, – стал отказываться он, – да и женское общество в больших количествах я плохо переношу.

– Ладно, – спокойно согласилась она, – давай тогда позавтракаем без них, только ты и я?

– Отлично!

– Я позвоню тебе в полдень.

Бартоломью явно не терпелось вернуться за стол, но он, вероятно, считал невежливым покинуть их без какой-нибудь шутки на прощание.

– А знаете… – неуклюже начал он.

Оба повернулись к нему.

– Так вот, знаете ли – пришлось нам тут в начале вечера поволноваться!

Мужчины переглянулись.

– Пришли бы вы пораньше, – продолжил Бартоломью, приободрившись, – застали бы наш традиционный спектакль.

– Как, неужели у вас тут ещё и театр?

– Консерватория, – сказал Генри. – Нам поют серенады! Внизу на улице собралась толпа солдат и  хором орала на нашу вывеску.

– Зачем? – спросила она.

– Толпа, – рассеянно ответил Генри. – Любая толпа должна что-то горланить. У них не было зачинщиков и лидера, иначе они, наверное, вломились бы сюда и всё бы тут разнесли.

– Да, – ответил Бартоломью, снова повернувшись к Элен, – жаль, что вас здесь не было.

Кажется, этого замечания ему показалось достаточно, чтобы достойно удалиться,  поскольку он сейчас же развернулся и ушёл обратно за свой стол.

– А что, все солдаты настроены против социалистов? – спросила Эдит у брата. – То есть, я хотела спросить, они на вас специально нападают, и всё такое?

Генри снова надел свой козырёк и зевнул.

– Человечество прошло довольно долгий путь, – небрежно сказал он, – но большинство из нас не имеют никакого отношения к прогрессу; солдаты не знают, чего они хотят, или что они ненавидят, или что они любят. Они привыкли действовать большими стадами, и им кажется, что демонстрации необходимы. Так уж получилось, что направлены они против нас. Сегодня весь вечер по всему городу стычки. Первое мая ведь!

– А тут у вас что-то серьёзное было?

– Да нет, – презрительно сказал он. – Часов в девять вечера собралось на улице человек двадцать пять, и давай выть на луну!

– Понятно. – Она сменила тему: – Ты рад меня видеть, Генри?

– Ну конечно!

– Что-то не похоже.

– Да нет, я рад.

– Мне кажется, что ты считаешь меня бездельницей. Чем-то вроде «Самого глупого мотылька в мире»?

Генри рассмеялся.

– Вовсе нет. Веселись, пока молодой, да? А я что, похож на педантичного и прилежного юнца?

– Да нет… – Она помолчала. – но я вдруг отчего-то подумала, как сильно отличается бал, на котором я только что была, от… от всего, к чему стремишься ты. Так… несообразно, да? … кажется то, что я хожу на вечеринки, а ты здесь работаешь ради того, чтобы таких вечеринок больше никогда не было – если твои идеи победят, конечно.

– Я никогда не думал об этом в таком ключе. Ты молода, и ты живешь точно так, как тебя научили жить, как тебя воспитали. Вперед – веселись, развлекайся, да?

Она тут же прекратила лениво качать ногой и тихо сказала:

– Мне бы так хотелось… Так бы хотелось, чтобы ты вернулся в Гаррисберг и пожил в своё удовольствие! Ты уверен, что ты на верной дороге, а?

– У тебя очень красивые чулки, – сменил он тему. – Какая красота!

– С вышивкой! – ответила она, опустив глаза. – Правда, прелестно? – Она приподняла юбку и продемонстрировала стройные, обтянутые шёлком икры. – Но ты ведь не имеешь ничего против шёлковых чулок?

Он слегка рассердился и пронзительно посмотрел на неё своими черными глазами.

– Тебе самой явно очень хочется, чтобы я тебя хоть в чём-нибудь осуждал!

– Да вовсе нет…

Она умолкла. В этот момент хмыкнул Бартоломью. Она обернулась и увидела, что он вышел из-за стола и теперь стоял у окна.

– Что такое? – спросил Генри.

– Там люди, – ответил Бартоломью, и добавил через мгновение. – Целая толпа. Идут с Шестой Авеню.

– Люди?

Толстяк прижался лицом к стеклу.

– О, господи, да это же солдаты! – с особенным выражением произнёс он. – Так я и думал, что они ещё вернутся.

Эдит соскочила со стола и подбежала к окну, встав рядом с Бартоломью.

– Их там очень много! – взволнованно воскликнула она. – Иди сюда, Генри!

Генри поправил козырёк, но остался на месте.

– Может, на всякий случай погасим свет? – предложил Бартоломью.

– Нет. Они через минуту уйдут.

– Нет! – сказала Эдит, выглянув в окно. – Они даже не собираются уходить. Их там всё больше. Смотрите: вон ещё целая толпа свернула с Шестой Авеню!

В желтом свете фонаря и в синем мраке она разглядела, что люди заполнили весь тротуар. Большинство было в военной форме, некоторые были трезвые, некоторые были готовы на пьяные подвиги; над толпой повис бессвязный шум, доносились крики.

Генри встал и показался в окне: длинный силуэт на фоне прямоугольника света. Крики тут же превратились в равномерный вой, и в окно ударил грохочущий залп шрапнели из комков жевательного табака, сигаретных пачек и даже мелких монет. С лестницы донесся звук поднимающихся наверх грубых башмаков и звуки отодвигаемых раздвижных дверей.

– Они поднимаются! – воскликнул Бартоломью.

Эдит с тревогой повернулась к Генри.

– Они поднимаются, Генри.

Доносившиеся из холла первого этажа крики были уже хорошо различимы.

– Проклятые социалисты!

– Немецкие прихвостни! Бошелюбы!

– Второй этаж, в начале! Пошли!

– Мы этих сукиных…

Следующие пять минут были похожи на страшный сон. Эдит отчетливо осознавала, что их троих внезапно будто накрыло волной шума, затем послышался грохот множества ног на лестнице, затем Генри схватил её за руку и потащил в дальнюю часть конторы. А затем отворилась дверь и в помещение хлынули люди – не вожаки, а просто те, кто случайно оказался впереди.

– Привет, фриц!

– Припозднился, а?

– Чёрт бы тебя побрал вместе с твой девкой!

Она заметила, что двух очень пьяных солдат вытолкнули вперед, и они стояли, бессмысленно пошатываясь: один был низкорослый, с тёмными волосами, второй был высокий,   с безвольным подбородком.

Генри сделал шаг вперёд и поднял руку.

– Друзья! – произнёс он.

Шум на мгновение стих; слышны были лишь невнятные звуки.

– Друзья, – повторил он; его мечтательный взгляд сфокусировался где-то над головами толпы, – ворвавшись сюда, вы не причините зла никому, кроме себя. Разве мы похожи на богачей? Разве мы похожи на немцев? Я прошу вас, во имя справедливости…

– Помалкивай!

– А то поможем!

– А кто же, по-твоему, твоя подружка, приятель?

Шаривший по столам человек в гражданском вдруг схватил и показал всем газету.

– Вот! – крикнул он. – Они хотели, чтобы немцы выиграли войну!

Под напором сзади внутрь с лестницы втиснулась новая порция людей, и неожиданно вся комната оказалась забита людьми, теснившими бледную троицу к дальней стене помещения. Эдит видела, что высокий солдат с безвольным подбородком был всё ещё в первых рядах. Темноволосый коротышка исчез.

Она потихоньку отступала назад и, наконец, оказалась рядом с открытым окном, из которого повеяло свежим и прохладным ночным воздухом.

Затем в комнате воцарился хаос. Она поняла, что солдаты хлынули вперёд, мельком увидела, как толстяк замахнулся стулом над головой – и тут же погас свет, и она ощущала лишь толчки разгорячённых под грубым сукном тел, уши заложило от крика, топота ног и сдавленного дыхания.

Рядом с ней, откуда ни возьмись, вдруг возникла фигура – затем пошатнулась, получила толчок в бок и тут же беспомощно исчезла в открытом окне, издав испуганный прерывающийся крик, эхо которого угасло в шуме. При слабом свете, струившемся из соседнего здания, Эдит показалось, что это был высокий солдат с безвольным подбородком.

В ней вдруг проснулась ярость. Она, отчаянно толкаясь и ничего не видя, стала пробираться в гущу потасовки. До неё доносились крики, ругань, глухие удары кулаков.

– Генри! – неистово звала она. – Генри!

Спустя несколько минут она вдруг ощутила, что в комнате появились какие-то другие люди. Она услышала голос: низкий, пугающий, властный; она увидела, что в потасовке то тут, то там засверкали жёлтые лучи фонариков. Крики стали рассеиваться. Шум потасовки сначала усилился, а потом стих.

И вдруг включился свет, и в помещении оказалось полно полицейских, лупивших дубинками направо и налево. Прогремел низкий голос:

– Слушать меня! Слушать меня! Слушать меня!

А затем:

– Всем немедленно прекратить и разойтись! Немедленно!

Помещение опустело, будто из раковины вытащили пробку. Полицейский, сцепившийся в углу с солдатом, отпустил противника и толкнул его в сторону двери. Низкий голос звучал по-прежнему. Эдит заметила, что вещал стоявший у двери капитан полиции с бычьей шеей.

– Слушать внимательно! Что за дела? Одного из ваших же вытолкнули из окна, и он разбился насмерть!

– Генри! – позвала Эдит. – Генри!

Она из всех сил стала колотить по спине стоявшего перед ней человека; протиснулась между двумя другими; кулаками и визгом проложила себе дорогу к сидевшей на полу у стола очень бледной фигуре.

– Генри, – неистово воскликнула она, – что с тобой? Что с тобой? Они тебя ранили?

Его глаза были закрыты. Он застонал и, посмотрев на неё снизу вверх, с отвращением произнёс:

– Они сломали мне ногу! Боже, что за кретины!

– Слушать меня! – выкрикивал полицейский капитан. – Слушать меня! Слушать меня!

IX

В восемь утра ресторан «Чайльдс» на 59-й улице едва ли отличается от любого другого ресторана – ну, разве что, шириной мраморных столиков да степенью блеска противней… За столиками вы увидите толпу бедняков с заспанными глазами, старательно уставившимися на еду прямо пред собой – чтобы не видеть других бедняков. Но ресторан «Чайльдс» на 59-й  четырьмя часами ранее совершенно не походит на любой другой ресторан «Чайльдс» – хоть в Портленде, который в штате Орегон, хоть в Портленде, что в штате Мэн. В его тускло освещённых – но при этом идеально чистых! – стенах вы обнаружите гремучую смесь из юных хористок, студентов, дебютанток, повес и проституток – весьма представительную мешанину блестящих типов не только с Бродвея, но даже и с самой Пятой Авеню!

Ранним утром второго мая в ресторане было необычно много народу. Над мраморными столешницами склонялись оживлённые лица «эмансипе», чьи папаши единолично владели целыми поместьями. Девушки с удовольствием и смаком поглощали гречишные оладья и омлеты, и совершенно невозможно было даже представить, чтобы они отважились на такой подвиг в этом же месте, но четырьмя часами позже.

Почти все посетители переместились сюда с бала клуба «Гамма Пси» в «Дельмонико», не считая нескольких юных хористок из ночных клубов, сидевших за боковым столиком и очень жалевших о том, что они поленились как следует снять грим по окончании представления. Из разных углов на «эмансипе» с утомлённым и смущённым любопытством уставились серенькие, как мыши, фигурки, казавшиеся здесь абсолютно лишними. Но эти серенькие фигурки были лишь исключением. Наступило утро, только что закончился первый день мая, и в воздухе всё ещё витало праздничное настроение.

Протрезвевший, но ещё не совсем пришедший в себя, Гас Роуз относился к классу этих самых «сереньких фигурок». О том, каким образом он выбрался из хаоса и добрался с 44-й до 59-й улицы, он помнил лишь в самых общих чертах. Он видел, как тело Кэрола Кея погрузили в санитарную машину и увезли, после чего Роуз двинулся в направлении жилых кварталов города, в компании еще двух или трех солдат. Где-то между 44-й и 59-й улицами солдаты встретили каких-то дамочек и испарились. Роуз добрёл до площади Колумба и, дабы удалить свою жажду кофе и пончиков, избрал сияющий огнями ресторан «Чайльдс». Он вошёл и сел за столик.

Вокруг него царила беззаботная атмосфера, слышалась обычная болтовня и пронзительный смех. Поначалу он ничего не понял, но спустя пять минут до него дошло, что перед ним – завершение какой-то весёлой вечеринки. Повсюду, как у себя дома, бродили исполненные братских чувств возбуждённые молодые люди «навеселе», пожимая руки всем подряд и изредка задерживаясь у какого-нибудь столика, чтобы весело поболтать; нервные официанты, разносившие на поднятых вверх подносах пирожные и омлеты, безмолвно чертыхались и норовили оттолкнуть их с дороги. Сидевшему за самым неприметным и пустым столиком Роузу всё происходящее казалось ярким калейдоскопом красоты и буйной радости.

Через некоторое время он стал обращать всё больше внимания на пару, сидевшую по диагонали от него спинами к остальным посетителям; кажется, там происходило что-то интересное. Мужчина был пьян. На нём был смокинг, галстук он развязал, а вся рубашка топорщилась от высохших пятен вина и воды. Его тусклые покрасневшие глаза неестественно блуждали из стороны в сторону. Он тяжело дышал, приоткрыв губы.

«Вот так погулял!» – подумал Роуз.

Женщина была почти – если не совсем – трезва. Она была симпатичная, с темными глазами и лихорадочно-ярким румянцем – и, как ястреб, не спускала своих внимательных глаз со спутника. Время от времени она наклонялась и что-то напряженно ему говорила шепотом, а он отвечал, с трудом кивая головой или гнусно и мерзко подмигивая.

Роуз, не говоря ни слова, несколько минут их пристально изучал – пока женщина не бросила на него быстрый злой взгляд; после этого он тут же перевёл взгляд на двух наиболее подозрительно веселых гуляк, сидевших за несколькими сдвинутыми в кружок столами. К своему удивлению, он узнал одного из них: это был тот самый молодой человек, который оказал ему столь нелепое гостеприимство в «Дельмонико». Из-за него он вспомнил о Кее – с глухой сентиментальностью и не без благоговейного трепета. Кей умер. Он упал с высоты тридцати пяти футов, и его череп раскололся, как кокос.

«Он был чертовски хорошим парнем, – со скорбью подумал Роуз. – Да, он был чертовски хороший парень! Ему просто ужасно не повезло».

Подошли двое гуляк и обосновались между столиком Роуза и соседним, с одинаковой непринужденной фамильярностью болтая как с друзьями, так и с незнакомцами. Вдруг Роуз увидел, что блондин с выступающими зубами остановился, неуверенно оглядел сидящих друг напротив друга мужчину с девушкой, а затем стал неодобрительно покачивать головой из стороны в сторону.

Мужчина с покрасневшими глазами посмотрел на него.

– Горди! – позвал гуляка с выдающимися зубами. – Горди!

– Привет, – заплетающимся языком произнёс мужчина в заляпанной рубашке.

Зубастик пессимистично погрозил паре пальцем, бросив на женщину равнодушно-осуждающий взгляд.

– Что я говорил, а, Горди?

Гордон, не вставая, заёрзал.

– Катись к чёрту! – сказал он.

Дин продолжал стоять, по-прежнему грозя пальцем. В женщине понемногу закипала ярость.

– Уйди отсюда! – свирепо закричала она. – Алкаш ты, вот ты кто!

– Тогда и он тоже, – парировал Дин, перестав размахивать пальцем и указав на Гордона.

Лениво подошёл Питер Химмель, которого уже клонило в сон и тянуло на монологи.

– Так, – начал он, будто его призвали рассудить какой-то мелкий спор между детьми. – И что же тут у нас случилось?

– Забирай отсюда своего дружка, – ядовито сказала Джевел. – Он нас достал.

– Чем же?

– Ты слышал, что я сказала? – взвизгнула она. – Забирай своего пьяного дружка отсюда!

Её визгливый голос возвысился над шумом ресторана, к ним устремился официант.

– Эй, вы, потише!

– Этот парень пьян! – воскликнула она. – Он нас оскорбил!

– Ага, Горди! – продолжал обвиняемый. – Что я тебе говорил? – Он обернулся к официанту. – Мы с Горди друзья. Я пытался ему помочь – не правда ли, Горди?

Горди посмотрел на него.

– Помочь мне?! Как же!

Джевел неожиданно встала, схватила Гордона за руку и помогла ему встать.

– Пойдём, Горди! –  сказала она почти шепотом, прильнув к нему. – Давай уйдём отсюда. Этот парень нализался до потери сознания.

Гордон позволил поднять себя и увлечь по направлению к двери. Джевел на мгновение обернулась и обратилась к виновнику их бегства.

– Я про тебя всё знаю! – яростно выпалила она. – Вот уж друг так друг, нечего сказать! Он всё мне про тебя рассказал.

Затем она ухватила покрепче руку Гордона. Они вместе прошествовали сквозь любопытствующую толпу, заплатили по счету и вышли на улицу.

– Пожалуйста, сядьте, – сказал Питеру официант после того, как они ушли.

– В чём дело? Зачем мне садиться?

– Затем! Присаживайтесь – или уходите.

Питер повернулся к Дину.

– Слушай, – предложил он. – Давай-ка отлупим этого официанта?

– Давай!

С неумолимыми лицами они пошли на него. Официант отступил.

Питер вдруг протянул руку к тарелке, стоявшей на соседнем столике, схватил с неё рукой гуляш и швырнул мелко нарезанное мясо в воздух. Мясо, описав пологую параболу, хлопьями опустилось на головы стоявших поблизости.

– Эй, успокойся!

– Выгоните его!

– Сядь, Питер!

– Немедленно прекрати!

Питер рассмеялся и поклонился.

– Благодарю за ваши аплодисменты, дамы и господа! Если кто-нибудь передаст мне ещё немного гуляша и цилиндр, мы сможем продолжить наше представление.

Засуетился ресторанный вышибала.

– А ну-ка, выходи отсюда! – сказал он Питеру.

– Ещё чего!

– Это мой друг! – с негодованием вмешался Дин.

Вокруг стали собираться официанты.

– Выведите его!

– Нам лучше уйти, Питер.

Последовала короткая схватка, друзей схватили и стали подталкивать по направлению к двери.

– У меня там остались шляпа и пальто! – воскликнул Питер.

– Ладно, можешь сходить за ними, да поживее!

Вышибала отпустил Питера, который, изобразив на лице нелепое выражение крайнего коварства, тут же бросился к другому столику, где разразился ироническим хохотом и «показал нос» выведенным из себя официантам.

– Я, пожалуй, посижу тут ещё немного, – объявил он. И началась погоня. Четырех официантов отправили с одной стороны, четырех – с другой. Дин ухватил двоих за полы пиджаков, и, прежде чем возобновилось преследование Питера, произошла еще одна схватка; крылья ему удалось подрезать только после того, как он опрокинул сахарницу и несколько чашек кофе. Ещё один спор разразился у кассы, где Питер попытался купить ещё одну порцию гуляша с собой – побросать в полицейских.

Но возникший при их окончательном изгнании хаос тут же изгладился из памяти остальных посетителей, потому что их восхищенные взоры приковало другое явление, заставившее всех без исключения невольно издать дружное «Ах-х-х!».

Огромная стеклянная витрина ресторана окрасилась в насыщенный молочно-голубой цвет, подобный лунному свету на панно Максфильда Пэрриша, и этот голубоватый свет, казалось, плотно прижался к стеклу витрины, будто силясь заполнить ресторан. Над площадью Колумба всходило солнце, волшебное безмолвное солнце, очертившее силуэт громадной статуи бессмертного Христофора, и странным и жутким образом растворившее собой свет потускневших электрических ламп в ресторане.

X

Мистер Вход и мистер Выход не значатся в списках избирателей. Напрасно вы будете искать их в справочнике «Кто есть кто»; их имена не значатся ни в книгах записи рождений, браков и смертей, не найдёте вы их и в гроссбухе бакалейщика. Их поглотило забвение, а свидетельства самого факта их существования настолько смутны и неясны, что их не примут ни в одном суде. Однако у меня имеются самые достоверные сведения о том, что мистер Вход и мистер Выход, пусть и непродолжительное время, но всё же существовали, дышали, отзывались на свои имена и ярко демонстрировали свои неповторимые индивидуальности.

На протяжении краткого времени своего существования они прогуливались в присущих им костюмах по широкой улице великой страны; над ними смеялись, их ругали, преследовали, от них убегали. Затем они исчезли, и больше о них никто никогда не слыхал.

Они начали понемногу обретать физический облик в тот момент, когда по Бродвею с первыми лучами майского солнца промчался открытый таксомотор. В машине находились души мистера Входа и мистера Выхода, обсуждавшие с удивлением синий свет, в который столь внезапно окрасился небосвод за статуей Христофора Колумба, обсуждавшие с недоумением бледные старческие лица «жаворонков», проносившихся бледными тенями мимо них, будто гонимые ветром бумажные кораблики на серой озёрной глади. Они соглашались друг с другом по всем вопросам, начиная с отсутствия здравого смысла у вышибал из ресторана «Чайльдс» и заканчивая нелепостью бытия как такового. У них кружились головы от абсолютного, до пьяных слёз, счастья, которое проснулось в их хмельных душах с первыми лучами утреннего солнца. И действительно, они столь свежо и сильно почувствовали радость существования, что решили тут же выразить это громкими криками.

– Э-ге-гей! – заорал Питер, приставив к губам ладони рупором; его тут же поддержал Дин, издав столь же осмысленный и символичный вопль, черпавший свою силу из самой своей нечленораздельности.

– Йя-ха-ха! О-о-о! Йо-хо-хо! Йуба-буба!

53-я улица промелькнула в виде автобуса, на верхней площадке которого сидела сногсшибательная брюнетка с короткой стрижкой; 52-я запомнилась дворником, который увернулся, избежав столкновения, и тут же заорал: «Гляди, куда прёшь!» страдальческим и обиженным тоном. На 50-й улице целая группа мужчин на ослепительно белом тротуаре у ослепительно белого здания развернулась и стала смотреть им вслед, крича:

– Вечеринка удалась, ребята!

На 49-й улице Питер повернулся к Дину.

– Чудесное утро! – с серьёзным видом произнёс он, прищурив осоловевшие глаза.

– Надо полагать.

– Зайдём куда-нибудь позавтракать?

Дин согласился – с небольшим уточнением.

– Позавтракать и выпить!

– Позавтракать и выпить, – повторил Питер, и они согласно покивали головами, поглядев друг на друга. – Вполне логично.

Затем оба захохотали.

– Завтрак и выпивка! Черт побери!

– Не бывает! – объявил Питер.

– Не подают? Неважно. Мы заставим их подать! Окажем давление.

– Задавим логикой!

Такси вдруг свернуло с Бродвея, проехало по поперечной улице и остановилось перед массивным, будто склеп, зданием на Пятой Авеню.

– Что такое?

Водитель такси проинформировал их, что это «Дельмонико».

Это их слегка озадачило. Пришлось потратить несколько минут на полную концентрацию мыслей, поскольку такой приказ мог быть отдан только в силу каких-то причин.

– Что-то там такое про пальто, – напомнил таксист.

Точно! Пальто и шляпа Питера. Он забыл их в «Дельмонико». Выяснив это, они вышли из такси и, держась под руки, двинулись к входу.

– Эй! – окликнул их таксист.

– Чего?

– А расплатиться?

Потрясённые до глубины души, они отрицательно покачали головами.

– Позже, не сейчас – мы приказываем тебе ждать!

Таксист был не согласен; он хотел сейчас же получить свои деньги. С презрительной снисходительностью людей, демонстрирующих чудеса самоконтроля, они заплатили.

Войдя внутрь, Питер тщетно попытался найти на ощупь в пустынной тёмной гардеробной пальто и котелок.

– Их нет, судя по всему. Кто-то слямзил.

– Наверное, кто-то из Йеля!

– Всё может быть.

– Не огорчайся, – самоотверженно сказал Дин. – Я тоже оставлю здесь пальто и шляпу, и тогда мы оба будем одеты одинаково.

Он снял шляпу и пальто, повесил их – и тут его блуждающий взор застрял на двух огромных картонных прямоугольниках, пришпиленных к обеим дверям гардеробной. Знак на левой двери большими черными буквами гласил: «Вход», а на другом знаке, на правой двери, гордо сияло столь же выразительное слово «Выход».

– Посмотри! – радостно воскликнул он.

Взгляд Питера последовал за его указующим перстом.

– Что?

– Посмотри на эти знаки! Давай их заберём.

– Отличная идея.

– Должно быть, это пара очень редких и ценных знаков! Пригодятся.

Питер снял знак с левой двери и попробовал спрятать его на себе. Знак был немаленький, так что он испытал определённые трудности. Вдруг ему пришла в голову идея, и он отвернулся  с видом величавым и таинственным. Спустя мгновение он театрально развернулся, развёл руки в стороны и продемонстрировал себя пред восхищённым взором Дина. Знак он засунул себе за жилет, полностью прикрыв им рубашку. Выглядело это так, будто слово «Вход» было намалёвано большими чёрными буквами прямо у него на рубашке.

– Йо-хо-хо! – воскликнул Дин. – Приветствую вас, мистер Вход!

И он таким же образом украсил себя другим знаком.

– Мистер Выход! – ликующе объявил он. – Позвольте представиться, мистер Вход: мистер Выход!

Они сошлись и обменялись рукопожатиями. И снова не удержались от хохота и затряслись в приступе веселья.

– Йо-хо-хо!

– Нам нужно очень плотно позавтракать!

– Идём! Идём в «Коммодор»!

Держась под руки, они неспешно вышли из дверей и пошли на восток по 44-й улице в направлении отеля «Коммодор».

Когда они выходили на улицу, на них обернулся и посмотрел солдат – очень бледный и усталый невысокий брюнет, до этого вяло шатавшийся по тротуару.

Он было дёрнулся, чтобы с ними заговорить, но по их испепеляющим взорам он понял, что они его не узнали, так что он остановился и подождал, пока они не пошли на неуверенных ногах по улице, а затем он пошёл вслед за ними, держась от них шагах в сорока, хихикая про себя и приговаривая шёпотом:  «Мать честная!» снова и снова, с восхищением  и в предвкушении развлечения.

Между тем мистер Вход и мистер Выход обменивались шутливыми замечаниями относительно своих планов на будущее.

– Нам нужно выпить; нам надо позавтракать. Одно не без другого. Единое и неделимое.

– Нам нужно и то, и другое!

– И то, и другое!

На улице было уже очень светло, и прохожие стали бросать на парочку любопытные взгляды. Они были явно увлечены разговором, который доставлял им обоим большое удовольствие, поскольку временами обоих захватывали столь сильные приступы смеха, что они умудрялись сгибаться от смеха вдвое, продолжая при этом крепко держаться за руки.

Дойдя до «Коммодора», они обменялись остроумными сентенциями с сонным швейцаром, не без труда справились с вращающейся дверью и прошествовали через малолюдный, но всё же застывший в изумлении вестибюль, в зал ресторана, где озадаченный официант провёл их к столику в тёмном углу. Они обречённо изучили меню, оторопелой скороговоркой зачитывая друг другу названия блюд.

– Но здесь нет выпивки! – с укором произнёс Питер.

Официант что-то сказал.

– Повторяю, – настойчиво и упрямо продолжил Питер, – здесь, в этом меню, что совершенно необъяснимо и крайне прискорбно, совершенно отсутствует алкоголь!

– Эй, – уверенно сказал Дин, – дай-ка я. – Он повернулся к официанту: – Принеси-ка нам… Принеси-ка… – он беспокойно пробежал взглядом меню. – Принеси нам бутылку шампанского и … и…. Ну, и сандвичи с ветчиной!

Официант явно колебался.

– Неси давай! – рявкнули хором мистер Вход и мистер Выход.

Официант кашлянул и испарился. Последовало недолгое ожидание, во время которого посетители незаметным для них образом были тщательно осмотрены метрдотелем. Затем принесли шампанское, при виде которого мистер Вход и мистер Выход возликовали.

– Ты только подумай: неужели они могли отказать нам в шампанском за завтраком? Как же можно!

Оба тут же стали пытаться представить эту ужасную ситуацию, но это оказалось выше их сил. Их объединившиеся в едином порыве воображения были не в силах представить себе мир, в котором можно было отказать в шампанском на завтрак. Официант с громким хлопком вытащил пробку, и в стаканах тут же запенился желтоватый напиток.

– Ваше здоровье, мистер Вход!

– И ваше, мистер Выход!

Официант удалился; минуты текли; шампанское в бутылке убывало.

– Это же… Это же оскорбительно! – вдруг сказал Дин.

– Что оскорбительно?

– Сама мысль о том, что кто-то мог отказать нам в шампанском на завтрак!

– Оскорбительно? – Питер задумался. – Точно, именно так: оскорбительно!

И они опять расхохотались; они выли и тряслись от смеха, качались на стульях, снова и снова повторяя друг другу слово «оскорбительно» – и с каждым разом слово, казалось, звучало всё более и более смешно.

Спустя несколько восхитительных минут они решили выпить ещё бутылочку. Обеспокоенный официант обратился к своему непосредственному начальнику, и осторожный муж отдал ясный приказ шампанского больше не подавать. Им принесли счёт.

Через пять минут они под руки вышли из «Коммодора» и, под любопытными взглядами прохожих, пошли по 42-й улице до Вандербильд-авеню, к «Билтмору». Здесь они оказались на высоте положения и с нежданным коварством, быстрым шагом, держась неестественно прямо, миновали вестибюль.

Очутившись в зале ресторана, они повторили свой номер. Они то ударялись в накатывающий конвульсивный хохот, то вдруг неожиданно переходили к хаотическим дискуссиям на тему политики, образования и собственного радужного настроения. Часы подсказали им, что было уже девять утра, и обоим вдруг пришло в голову, что они только что побывали на замечательной вечеринке – одной из тех, которые запоминаются навсегда. Они сидели за второй бутылкой. Едва лишь кто-нибудь из них произносил слово «оскорбительно», как оба тут же начинали задыхаться от смеха. Ресторанный зал теперь шумел и плыл; тяжелый воздух разжижался вдруг распространившейся в нем удивительной лёгкостью.

Она заплатили по счёту и вышли в вестибюль.

В этот момент вращающаяся дверь на улицу повернулась в тысячный раз за это утро, впустив в вестибюль гостиницы очень бледную юную красавицу с тёмными кругами под глазами, одетую в сильно помятое вечернее платье. Рядом с ней был некрасивый толстый мужчина – спутник для неё явно не подходящий.

На верхней площадке лестницы эта пара встретилась с мистером Входом и мистером Выходом.

– Дорогая Эдит! – начал мистер Вход, весело шагнув к ней и отвесив низкий поклон, – с добрым утром тебя!

Толстяк вопросительно посмотрел на Эдит, будто спрашивая у неё разрешения сейчас же устранить этого человека с её пути.

– Простите за фамильярность, – добавил Питер в качестве запоздалого извинения. – Доброе утро, Эдит.

Он схватил Дина за локоть и потянул его вперед.

– Позволь тебе представить, Эдит: мистер Выход. Мой лучший друг. Мы неразлучны. Мистер Вход и мистер Выход.

Мистер Выход выступил вперёд и поклонился; он шагнул так широко и поклонился так низко, что чуть не опрокинулся вперёд и смог удержать равновесие, лишь слегка ухватившись рукой за плечо Эдит.

–  Менязовутмистервыход, Эдит, – вежливо промямлил он. – Мистервходимистервыход.

–  Дамистервходимистервыход, – с гордостью сказал Питер.

Но взгляд Эдит скользнул мимо них – куда-то вдаль, на галерею наверху. Она чуть кивнула толстяку, который, словно медведь, пошёл вперёд и уверенным резким жестом развел мистеров в стороны. В образовавшийся проход проследовали он и Эдит.

Но, едва сделав десяток шагов, Эдит снова остановилась – остановилась и указала на низкорослого брюнета в солдатской форме, оглядывавшего толпу – и, в частности, живописных мистера Входа и мистера Выхода – несколько озадаченным и ошеломлённым, исполненным благоговейного трепета, взглядом.

– Вон он! – воскликнула Эдит. – Смотрите!

Он возвысила голос, почти взвизгнула. Указательный палец слегка дрожал.

– Этот солдат сломал ногу моему брату!

Послышались крики; мужчина в пиджаке-визитке покинул своё место у стойки регистрации и проворно пошёл вперед; тучная личность совершила молниеносный прыжок к низкорослому черноволосому солдату, и вестибюль сомкнулся вокруг образовавшейся маленькой  группы людей, заслонив их от глаз мистера Входа и мистера Выхода.

Но для мистера Входа и мистера Выхода это происшествие было всего лишь пёстрым переливающимся сегментом шумного и кружащегося мира.

Они слышали громкие голоса; они видели, как прыгнул толстяк; и вдруг картинка пошла полосами.

И вот они уже поднимаются в лифте наверх.

– Простите, на какой вам этаж? – спросил лифтёр.

– На любой, – ответил мистер Вход.

– На последний, –  сказал мистер Выход.

– Это и есть последний, – возразил лифтёр.

– Так постройте ещё один! – сказал мистер Выход.

– Ещё выше, – сказал мистер Вход.

– На небо! –  сказал мистер Выход.

XI

В спальне номера маленькой гостиницы рядом с Шестой Авеню проснулся Гордон Стеррет; болела голова, особенно затылок, пульс был болезненный и учащенный. Он поглядел на серые рассветные тени по углам комнаты, на стоявшее в углу большое кресло, кожаная обивка которого протёрлась от долгого использования. Увидел одежду – неопрятную, мятую, валявшуюся на полу, почувствовал затхлый запах сигаретного дыма и спиртного. Окна были плотно закрыты. Снаружи яркое солнце отбрасывало луч на подоконник, в этом луче кружились пылинки; он упирался в изголовье широкой деревянной кровати, на которой он провёл ночь. Он лежал неподвижно, будто в коме, всё ещё под действием алкоголя, глаза были широко открыты, в голове что-то громко щёлкало, будто в несмазанной машине.

С того момента, как он заметил пылинки в солнечном луче и дырку в большом кожаном кресле, прошло почти полминуты, и он ощутил, что рядом с ним кто-то лежит; а ещё полминуты спустя он вспомнил, что теперь он отныне и навеки женат на Джевел Хадсон.

Через полчаса он вышел на улицу и приобрёл в магазине спортивных товаров револьвер. Затем на такси доехал до комнаты, которую снимал на 37-й улице в восточной части города, лёг ничком на стол, на котором лежали его рисунки, бумага и карандаши, и выстрелил себе почти точно в висок.


Оригинальный текст: May Day, by F. Scott Fitzgerald.

Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2014.

Яндекс.Метрика