Ф. Скотт Фицджеральд
Страстный эскимос


Выбравшись из иглу, Пан-и-тун оттолкнул любопытную собаку и произнёс на саами «Убирайтесь!» остальным собакам из упряжки. Убедился, что собакам не достать висевшую на леске рыбу, а затем прошёл сотню ярдов по белой поверхности к хижине отца.

Старик, чье лицо цветом напоминало недублёную кожу, невозмутимо на него посмотрел.

— Всё собрано и готово? — спросил он.

— Всё собрано и готово!

— Хорошо. Уезжаем рано утром. Большинство уже готово ехать.

Так и было. Везде, куда ни бросишь взгляд, виднелись следы, оставшиеся после  сбора вещей и подготовки к отъезду; везде царила присущая скорому отъезду суета и оживление.

Па-и-тун с минуту смотрел вокруг с выражением сожаления — впрочем, это выразилось лишь в том, как покраснели его похожие на щелочки глаза. Несмотря на небольшой рост, юноша он был проворный и хорошо сложенный, а круглые очертания носа, подбородка и щек всегда придавали ему веселое выражение. Он долго смотрел вокруг — ему здесь нравилось.

— О, мудрейший-старейший! — обратился он к отцу. — Я хочу в Чикаго!

Отец вздрогнул.

— Что?

— Бросить прощальный взгляд.

— И ты пойдешь один? — с тревогой переспросил отец.

— Да, мудрейший-старейший! Я знаю дорогу. Я уже много выучил по-американски, а если потеряюсь, то спрошу у людей: «Где Всемирная выставка?»

Старик проворчал:

— Не нравится мне это! Когда у нас есть гид и мы все вместе, всё хорошо, но в одиночку? Ты ведь можешь пораниться, ты можешь потеряться!

— О, мудрейший-старейший, мне нужно пойти! — сказал Пан-и-тун. — Ведь это последняя возможность перед тем, как мы отправимся домой. Дома, без сомнения, очень хорошо…

— Разумеется! — с негодованием произнёс отец.

Пан-и-тун слегка поклонился и завершил предложение:

— … и в эти месяцы я часто скучал и по рыбалке на льду, и по охоте на медведей, и по вкусной ворвани. Но…

— Но что?

— Но мне бы хотелось увезти с собой побольше воспоминаний об этой огромной деревне! Мне хотелось бы прогуляться по её улицам, не глядя туда, куда показывает гид, а примечая то, что интересно мне самому! Я хочу зайти в лавку в их фактории, положить на прилавок деньги и сказать: «Эй! Дайте мне вон то в обмен на это!», и ещё я хочу спрашивать у людей: «Простите, как мне пройти? Покорнейше бла-гад-рю!».

Он был молчаливым юношей и в жизни ещё не произнес столь длинной речи.

— Ты глупец! — проворчал отец; но, зная Пан-и-туна, открыл кошелек и достал оттуда новенькую серебряную монетку в четверть доллара.

— Будь бережлив! — сказал он. — Купишь мне табаку. И принеси сдачу!

Пан-и-тун снова поклонился.

— Да, конечно, мудрейший-старейший!

***

Он поспешил обратно к себе в иглу, чтобы забрать из тайника свои деньги: у него была монетка в четверть доллара, две по десять центов и две по центу. Это состояние приятно звенело в руке — именно там ему и пришлось его держать, потому что на нём был традиционный костюм жителя Заполярья. В октябрьский день в Чикаго такой костюм лишь с виду производил тягостное впечатление — он ведь был специально изготовлен для выставки из самых легких шкур.

Пан-и-тун подумал, что лучше надеть: меховую шапку или новенькую соломенную шляпу, которую ему подарил кто-то из посетителей выставки, и в итоге остановился на последнем варианте.

Затем сунул деньги за голенище унта, ещё раз крикнул «Убирайтесь!» собакам, которые прыгали, пытаясь достать рыбу на леске, и вышел из эскимосской деревни в прилегающий парк.

За ним тут же устремились зеваки. Но Пан-и-тун уже привык к чужим взглядам и они его ничуть не беспокоили. В своей новенькой соломенной шляпе он чувствовал себя непринуждённо, ощущал себя частью толпы и жалел лишь о том, что не догадался попросить у отца новые очки, которые так ему шли.

Пройдя сквозь стремительно исчезающий парк развлечений, мимо поселков испанцев, голландцев, китайцев (эскимосы ощущали к ним некоторую загадочную ревность, соперничая за внимание публики), Пан-и-тун дошёл до бульвара Мичиган. Он был взволнован и очень доволен. То тут, то там он останавливался, чтобы поглазеть на витрины магазинов, но там было столько всего, притягивающего взгляд, что он чувствовал себя сбитым с толку. С долгими вздохами он отправился к высокому зданию, где, как он знал, располагался один из самых больших универмагов в городе. Он побывал там несколько месяцев назад вместе с другими эскимосами во время автобусной экскурсии по городу.

Но сначала, чтобы не забыть, нужно было купить мудрейшему-старейшему табак, и он завернул в лавочку с выставленными в витрине трубками.

Его тут же заметил покрытый испариной человек за прилавком. Слонявшиеся по лавке тоже на него уставились.

Пан-и-тун широко улыбнулся. Он ещё никогда ничего не покупал в Америке сам.

— Я дать тебе что-то, — объявил он, — и ты дать мне что-то!

Продавец обменялся взглядами с остальными присутствующими и посмотрел на Пан-и-туна.

— Ладно, братишка! И что ты мне хочешь дать?

Улыбка Пан-и-туна стала ещё шире.

— Ты не понять! Я дать тебе что-то…

Вмешался один из праздношатающихся:

— Джордж, он хочет дать тебе свою соломенную шляпу!

— Побыстрей бы уж определился, чего хочет! Мне градусов на десять жарче стало, когда он вошёл.

Пан-и-тун, всё ещё улыбаясь, с сожалением покачал головой. Затем залез в унт и вытащил деньги.

— Вот! — торжественно объявил он. — Я дать тебе это — а ты дать мне то!

Он указал на ряд жестяных банок за спиной у продавца.

— Трубочный табак?

Пан-и-тун кивнул.

— И какой? — продавец назвал несколько марок.

— Один! — ответил Пан-и-тун. — Я дать тебе что-то, ты дать мне что-то!

***

Продавец, от природы ненаходчивый, сдался. Зевака, что вмешался в разговор, пришёл к нему на помощь и встал за прилавок.

— Итак, Робинзон Крузо, у нас тут много-много разного, усёк? — Он выставил на прилавок несколько банок. — Вот этот стоит десять центов; этот — четвертак; этот импортный, по два доллара за фунт. Сколько хочешь потратить?

Пан-и-тун посмотрел на строй банок.

— Один!

— Ладно. Сколько у тебя есть? — Пан-и-тун показал деньги. — Думаю, тебе надо самого дешевого. Вот хороший табачок по десять центов.

— Не дешевле, да? — спросил Пан-и-тун.

— Дешевле нет!

— Покорнейше бла-гад-рю!

— Ладно. Только сам не зажгись и не растопи свой домик. Всего доброго!

— До свидания! Я дать тебе что-то…

— Я понял, и я дать тебе что-то! Всё честно, и даже банкиру не к чему придраться!

Пан-и-тун пошёл дальше по бульвару Мичиган к универмагу. Он смог сделать покупку сам, и его сердце радостно забилось. Теперь он мог получить всё, что хочется. Дойдя до магазина, он прошёл сквозь толпу у входа, поглядел на прилавки и купил свои любимые журналы «Настоящая ищейка» и «Секреты гангстеров». То, что ему по-настоящему хотелось, было на верхнем этаже, но он вдруг не смог оторвать взгляд от одного из прилавков. На прилавке была дама — по крайней мере, её часть; она стояла на небольшом возвышении, а на плечах у неё был небольшой плащ. Глаза у дамы были ярко-голубые, а волосы — золотистые. Пан-и-тун широко ей улыбнулся. Он осторожно тронул её за плечо, а затем сказал продавщице:

— Я дать тебе…

Даже не выслушав, продавщица взглянула на ценник на плаще и сказала:

— Два пятьдесят девять.

— Что говорить?

— Два доллара и пятьдесят девять центов!

Он с сожалением покачал головой и пошёл дальше.

Во время автобусной экскурсии эскимосы поднимались наверх на лифте и на эскалаторе; он не нашёл ни того, ни другого, поэтому поднялся по обычной лестнице и тщательно исследовал все отделы. К счастью, отдел, который он искал, располагался на третьем этаже — узнав его, он почувствовал радость. Это был отдел игрушек.

— Я хочу купить аэроплан! — сказал он продавщице.

От представившегося перед ней странного зрелища она вздрогнула.

— Вы имеете в виду вот эти игрушки, верно? А я вас помню — вы тут все вместе ходили пару недель назад.

Она завела моторчик на игрушечном самолете и отправила его в полет по залу. Пан-и-тун с восторгом за ним наблюдал.

— Сколько я дать? — спросил он.

— Этот? Девяносто девять центов, со скидкой — вообще, были по доллар пятьдесят.

Пан-и-тун удрученно посмотрел на свои деньги.

— Не мочь! — сказал он. — Не дать за это?

— Нет, за это не дать.

Несмотря на горькое разочарование, катастрофу он встретил улыбкой, словно услышал лучшую в мире шутку, и развернулся, чтобы уйти. Но женщину что-то в нём тронуло.

***

— Эй, послушайте! Если у вас больше нет денег, лучше всего сходите в магазинчик «всё по десять». Может, у них есть маленькие модели, поменьше этой?

— Всё по десять? — не понимая, повторил он.

— Тут за углом как раз один такой есть. — Она подозвала мальчишку-посыльного. — Эрл, проводишь этого… этого эскимоса во «всё по десять»? Он меня не понимает.

Эрл с возмущением оглядел Пан-и-туна.

— Что?! Чтобы я показался на улице рядом с этим чучелом?

— Иногда можно и воспитанным человеком побыть, не помешает! А с мистером Рейнольдсом я всё сама улажу. Итак, монсеньер, или как там у вас принято себя называть, ступайте за этим парнем, он вам всё покажет.

И Пан-и-тун тут же оказался у оживленного входа в магазин всякой всячины. Но не успел он войти, как его взгляд оказался прикован к прилавку, на котором были выставлены всевозможные замки: висячие, дверные, потайные, врезные. Подойдя к прилавку, он причмокнул от восхищения.

Замки были его страстью: в раннем детстве ему удалось раздобыть один замок с раздавленного во льдах русского парохода. Игрушек у него не было, и он провел множество часов, разбирая и собирая этот замок. Позже какой-то миссионер подарил ему ещё один замок, а очередное кораблекрушение принесло ему ещё несколько штук. Его страсть к механике была чисто умозрительной, поскольку в иглу двери отсутствуют; зато сундуки, с которыми его группа прибыла на юг, были запечатаны так тщательно, что открыть их при помощи гнутых проволочек оказался способен лишь сам Пан-и-тун.

Он купил замок. На оставшиеся у него деньги можно было купить целых три, но он отлично знал, что из предлагаемого было дешёвкой, а что — хорошей вещью.

В отдел игрушек он не пошёл — ему не терпелось поскорее вернуться на выставку и разобрать своё новое приобретение. Он был счастлив: ему вдруг захотелось, чтобы его сейчас куда-то несло, ему хотелось плыть по воздуху. И он решил покататься на троллейбусе.

Гордый и счастливый, он катался час. Он дал кондуктору пять центов, а кондуктор разрешил ему ехать; затем он дал кондуктору еще пять центов, и кондуктор разрешил покататься ещё.

Затем в дорожной пробке на перекрёстке взгляд Пан-и-туна с всё возрастающим интересом устремился за окно.

***

В блестящей приземистой открытой машине сидела девушка. Она была — и не только в его воображении, но и на самом деле — самым прекрасным созданием из всех, что он когда-либо видел: курчавая блондинка, которая, если бы это понадобилось, могла бы позировать для любой рекламы, где всегда требуются изысканные существа. Её взгляд был слегка обеспокоен, и губы тоже.

Рядом с ней находился угрюмый молодой человек, но Пан-и-тун на молодого человека едва взглянул.

«Это дочь вождя! — сказал он сам себе. — Без сомнений: это дочь могущественнейшего на свете вождя, хозяина одной из самых больших факторий!»

Когда пробка рассосалась и троллейбус поехал дальше, Пан-и-тун вздохнул. Теперь, вместо того, чтобы смотреть в окно, он принялся размышлять. Его дом был очень далеко, он был громадным и белым — но не белее, чем лоб этой девушки. В тот день ему стало ясно, что ему вовсе не хочется возвращаться назад.

Через полчаса, когда он решил, что пора сходить, он вновь увидел эту машину. Она стояла у обочины дороги, а молодой человек возился с одним из больших колёс; девушка склонилась над дверцей машины и наблюдала, как молодой человек снимает колесо. Троллейбус, лязгнув, проехал мимо, но перед следующим поворотом Пан-и-тун вскочил и закричал:

— Я выходить! Здесь я выходить!

Стоя на углу, Пан-и-тун дождался, пока троллейбус скроется из виду. Затем, словно по чистой случайности, он направился к автомобилю.

В унтах он передвигался практически бесшумно, и девушка заметила его лишь тогда, когда он оказался совсем рядом с машиной. От неожиданности она негромко вскрикнула; молодой человек, бросив работу, вскинул голову — и принялся глядеть во все глаза.

— Что это? — прошептала девушка. — Это, кажется, эскимос?

— Да, но что он тут делает?

— Смотри! На нём соломенная шляпа!

Пан-и-тун заложил руки за спину и широко улыбнулся.

— Интересно, а он в колесах соображает? — сказал молодой человек. — Может, он умеет заделывать дырки в шинах ворванью или чем-нибудь ещё, а?

— Уэстгейт, ты не должен со мной разговаривать! Я дала слово! — Она стала говорить тише. — Но этот тип с полюса явно не собирается уходить!

Тип с полюса действительно не собирался. Когда колесо с шумом дернулось и со свистом отделилось от машины, запрыгав по покатой улице, Пан-и-тун бросился за ним, поймал его и принёс обратно к машине.

— Покорнейше бла-гад-рю! — гордо произнёс он.

— Не стоит, — ответила Эдит Кэри. — Откуда вы приехали?

— Я из Лапландия!

— И чем вы занимаетесь так далеко от дома?

— Всемирная выставка! — объяснил он.

— А что же вы делаете здесь? — продолжила она.

— Смотреть Чикаго! — объяснил он. — Деревня эскимоса завтра ехать Лапландия.

В этот момент у машины Эдит остановился двухместный закрытый автомобиль. За рулем сидел румяный мужчина лет сорока, с колючими усами.

Эдит слегка нахмурилась, и Пан-и-тун, не в силах оторвать от неё взгляд, это заметил.

— Ну и почему вы тут остановились? — спросил вновь прибывший.

— Колесо спустилось.

Вновь прибывший с подозрением перевел взгляд с Эдит на молодого человека.

— Что ж, пока ты держишь слово… Не вздумай ему позволить себя обрабатывать!

— Хамфри, умолкни! — с раздражением сказала Эдит. — Кстати, ты ведь один из учредителей Выставки? В таком случае тебе обязательно нужно познакомиться с мистером… — Она повернулась к единственному зрителю. — Как ваше имя?

— Имя Пан-и-тун. Это значит…

— … мистером Пан-и-Туном! Он выступает в твоем шоу, Хамфри, а сейчас осматривает достопримечательности нашего города.

— Боже мой! Как же ему удалось выбраться из резервации? Эти выставки всё труднее устраивать — сначала они туда-сюда шляются, потом их в городе до нитки обчищают, а мы потом ещё и виноваты!

— Но я не собираюсь его обчищать до нитки, Хамфри! У него такой чудесный экстерьер!

Ей стало жаль этого блуждающего незнакомца, но не поэтому она вдруг нахмурилась.

— Кстати о выставках, — сказала она. — Мне показалось, что ты собирался держать у себя… ну, ты понимаешь, о чем я… пока семья не вернется домой?

— То есть до завтра, да? А выставка-то уже закончилась!

— Но мне некуда её положить, я не знаю код от нашего сейфа! И поскольку папа дал её тебе для выставки, то я, с твоего позволения, попрошу тебя…

— Я сегодня буду ночевать у вас в доме. И вообще я не хочу сейчас об это разговаривать. — Хамфри Диринг взглянул на Пан-и-туна. — Нынче воры такие изобретательные! Готовы на любой маскарад!

— Ах, нет! — Эдит улыбнулась эскимосу. — Только не мистер Тун; я в него почти влюблена!

Молодой человек опустил домкратом автомобиль и убрал инструменты. Хамфри Диринг неблагосклонно на него посмотрел.

— Следуйте за мной, — произнёс он. — Хотя мне кажется, что мужчина, когда-то домогавшийся вашей руки, мог бы вспомнить о том, что и у него есть гордость, и не…

— Но мне негде остановиться, — невозмутимо объявил Уэстгейт. — Я приехал сюда утром без цента в кармане!

—  Да и вообще, он ведь мне почти что кузен, — сказала Эдит.

Но Хамфри Диринг упрямо продолжил:

— Но, памятуя о том, что он натворил, — он запнулся, а Уэстгейт в этот момент вспыхнул, — за тобой обязательно нужно присматривать!

— Всё, что угодно, лишь бы ты был спокоен, — ответила Эдит; она повернулась к Пан-и-Туну. — Не желаете ли сегодня переночевать в большом доме за городом?

— Боже мой! — воскликнул Хамфри.

— Я ведь сказала: я в него почти влюбилась!

— Что ж, только не оставляй его на ночь в конуре, а то все собаки передохнут от чумки. Он в этих шкурах, наверное, всё лето ходил.

***

Пан-и-тун ухватил суть и с негодованием произнес:

— Шкура чистый! Отец стрелять, тетка шить, я стирать!

Хамфри с досадой завёл мотор. Эдит, преодолев небольшое затруднение, всё же убедила Пан-и-туна сесть на откидное сиденье в машине.

— Если вам никогда не доводилось бывать в американском жилище, то вам будет что вспомнить в долгие-долгие ночи там, у вас на родине!

— Ночь очень долго, — хихикнул Пан-и-тун, — шесть месяцев!

— Шесть месяцев! — повторила для Уэстгейта Эдит. — От этого растает даже твоё ледяное сердце!

— Нет, ничего не таять! — ответил ей Пан-и-тун. — Там всегда снег!

Когда они тронулись, он не понимал, ни куда они едут, ни имеет ли он на это право; но лёгкий ход автомобиля убаюкал его до состояния беспечной радости. После часа пути по открытой местности они свернули у ворот и по длинной извилистой аллее подъехали к большому особняку.

В обширном зале на Пан-и-туна сверху вниз уставились безглазые шлемы рыцарей в железных доспехах, и он вежливо снял перед ними шляпу.

— У мистера Туна нет багажа, Кристофер! Обеспечь его всем необходимым и приготовь ему постель. Затем возьми его вещи и вычисти их — ясно?

— Прошу за мной, мистер Тун! — фыркнул Кристофер.

Оказавшись в одиночестве в комнате, Пан-и-тун лег на кровать, вытянул ноги вверх, зажал рот подушкой и взвыл от восторга. Вот так день! Он даже представить себе не мог, что его ждёт такое приключение! Спустившись вниз, он обнаружил хозяйку и Уэстгейта в библиотеке. Эдит выглядела ещё более лучезарной в вечернем платье из бордового вельвета, и приветствовала его так любезно, словно перед ней был полномочный посол с Северного Полюса. Среди других диковин в кабинете отца она отыскала барабан из тюленьей кожи, на котором он узнал орнамент племени, жившего по соседству с его племенем. А она тем временем закончила начатый ранее разговор с Уэстгейтом:

— Итак, вот что мы сделаем. Ты наденешь фрак и засунешь эту штуковину в одну из фалд, а Кристофер эту фалду зашьет — и на ночь безопасность обеспечена!

— И что, мне спать во фраке? Не слишком ли это естественно на взгляд любого грабителя, а?

***

Явился Кристофер и объявил, что у дверей ожидают двое с посылкой, которую они желают вручить лично мисс Кэри. Эдит вернулась очень быстро; глаза её горели.

— Ну, наконец-то я смогу как следует её осмотреть! — воскликнула она, сломав печати. — Я ведь никогда ещё не держала её в руках!

Из коробки, в которой была ещё одна коробочка, она вытащила нечто обернутое в вельвет — и издала негромкий радостный возглас. На круглой оправе из золота по очереди сияли крупные, словно куски сахара, бриллианты и рубины. Подойдя к зеркалу, она примерила диадему, которая тут же опустилась ей на уши.

— Н-да, Елизавета Вторая ведь не носила коротких волос…

Она показала диадему Пан-и-туну.

— Очень древняя! Давным-давно принадлежала одной женщине, которая была великим вождём. Стоит много денег!

— Сто долларов! — согласился он.

— Много-много раз по сто долларов! В прошлом году на Всемирной выставке какие-то грабители попытались её украсть, но полиция их поймала.

От дверей, где стоял Хамфри Диринг, донесся сердитый стон.

— Что ты делаешь, Эдит? Мы два года день и ночь караулили эту вещь на выставке, а ты взяла и нацепила её, словно это бусы из магазина «все по десять»!

— Знать «всё по десять»! — с жаром вмешался Пан-и-тун. — Бывать «все по десять»! Я дать им что-то — они дать мне что-то! Смотрите, я показать — я пойти взять!

Он покинул комнату, а Хамфри с раздражением посмотрел ему вслед.

— Откуда тебе знать, что это за паренек?

— Не будь таким букой, Хамфри! Кто-то ведь должен её носить — это входит в обязанности владельца. А что касается мистера Туна, то я никогда не слышала об аферистах  из Заполярья.

Вернулся, кипя от радости, Пан-и-тун, и вручил Эдит замок, который приобрел сегодня днем.

— Я дать тебе это, — выпалил он, — ты не дать мне ничего! Это бесплатно тебе!

— Ах, неужели это мне? О, да это ведь замок — и какой красивый!  Я теперь смогу запереть все свои вещи!

— Да! — взволнованно сказал он и указал на тиару Елизаветы Второй, косо висевшую у неё на голове. — Запри и грабитель не добраться. Я тебе показать!

— Боже мой! — фыркнул Хамфри.

Когда они пошли ужинать, ветер, с утра понемногу шуршавший в листве, вдруг усилился; входная дверь хлопнула, открылась настежь, и в зал ворвалось холодное дыхание надвигающейся зимы.

— Вот и кончилась осень, — грустно вздохнула Эдит. — Уэстгейт, закрой, пожалуйста, дверь!

Она слегка поёжилась, усевшись за стол, и послала наверх за пелериной. Когда дворецкий вышел из комнаты, она сняла тиару и передала её Уэстгейту.

— Забери её — мне в ней как-то неуютно. А после ужина сделай, как я сказала.

— Что это значит? — спросил Хамфри.

— Он будет её беречь.

— А почему не я?

— Мне кажется, Эдит думает, что безопаснее доверить её кому-нибудь из членов семьи, — сухо ответил Уэстгейт.

— Послушайте! К этой семье ближе скорее я, чем вы.

Пан-и-тун, пытаясь приноровиться к ловким движениям множества вилок, ничего не говорил, а просто смотрел в их лица. Находясь в возбуждении от необычной ситуации, в которой он оказался, он много думал. Вот очень ценное украшение для головы. Вот молодой человек, у которого не было ни цента, когда он приехал в Чикаго. Тут же и жених мисс Кэри, а из прочитанных им журналов он знал, что зачастую наименее вероятный подозреваемый и оказывается тем самым злодеем. Кроме того, город Чикаго просто кишит преступниками и гангстерами — и в нем, беззащитная перед их коварством, находится богиня, мисс Кэри!

Она была богиней. Он возжег свой маленький дикарский пламень у её алтаря, а бегущие минуты раздули его до такой степени, что Эдит чувствовала его накал даже при свете свечей. Ей нравилось, когда её любили, и ей понравилось, что её красота так отозвалась в этом странном типчике с другого конца Земли. Она была бы рада сделать многое, лишь бы ему и дальше было весело, если бы не общее неприятное чувство от ситуации, в которой она сама сейчас оказалась. И зачем этот Уэстгейт вернулся, когда она уже сдалась по всем фронтам, когда уже все было улажено так, чтобы семья осталась довольна?

Она обрадовалась, когда ужин закончился. Она ненадолго вышла на переднюю террасу.

— Идите сюда, мистер Тун. Здесь дует северный ветер — совсем как у вас дома.

— Северный ветер много рассказать.

— И что он вам сейчас говорит?

— Моя не знать много говорить. Мой дядя, он знать. Он знать где рыба, где зверь, где большой опасность. Всегда говорит он ветер ему рассказать.

— А вам очень хочется домой?

Он с сомнением покачал головой и широко улыбнулся — как всегда, когда разговор заходил о неблагоприятных обстоятельствах.

— Родился бедный народ, бедный люди; тяжелый работа всегда.

Холодало. Они пошли в библиотеку пить кофе.

Пан-и-тун опять взял в руки барабан и принялся негромко напевать под отстукиваемый пальцами ритм:

Бен пэй — эн пэй,
Заг най, ун гай.
Бен пэй — эн пэй,
Заг най, ун гай.

— О чём он там стонет? — спросил Хамфри.

— Какая-то туземная песня.

Пан-и-тун объяснил:

— Эта песня северный ветер когда он опасность. Эта часть — опасность.

Уэстгейт спустился вниз во фраке и — разумеется, крайне осторожно — присел на стул.

— Я теперь стою двадцать тысяч долларов, — сказал он. — Ну как, изменения заметны?

— Пою песня опасность! – объявил Пан-и-тун.

— Пел бы лучше про себя! — раздраженно сказал Хамфри.

— Нет, продолжайте! Мне нравится, — сказала Эдит.

Пан-и-тун проникновенно продолжил:

Эм сто — поу бэй
Эм сто — поу бэй
Заг най, ун гай!

— Загнан в угол, это точно! — воскликнул Хамфри.

Пан-и-тун перешел к веселой песне, словно соревнуясь с усилившимся ветром на улице:

Бик-бик-бик-бик
Ата-вуна-воа
Бик-бик-бик-бик
Ух… Ух… УУХ!

— Волшебный песня, — вставил он.

Бик-бик-бик-бик

Хамфри в отчаянии всплеснул руками.

— Этот узкоглазый меня с ума сведёт! Нельзя ли заставить его замолчать?

Он подошёл к радиоприемнику, включил его и настроился на какую-то громкую музыку. Голоса Пан-и-туна теперь стало не слышно.

— Ты разве не видишь, что ты всем до смерти надоел? — спросил Хамфри.

Пан-и-тун был ошеломлён.

— Мисс Кэри не нравится?

— Нет!

Пан-и-тун положил барабан и нервно облизал губы.

— Вам не нравиться потому что песня волшебный, — сказал он. — Кто-то здесь плохой не нравиться волшебный песня! Она про опасность.

— Что ты хочешь сказать?

— Пан-и-тун есть глаза видеть. Он видеть другие глаза, они смотреть на прекрасный украшений головы который стоить много раз по сто долларов!

Все трое на него уставились. Эдит ехидно заметила:

— Так вот оно что! Очень интересно… Я вот сейчас задумалась: а ведь Уэстгейту эта диадема очень бы пригодилась... А что касается тебя, Хамфри, то я так и не поняла, зачем тебе понадобилось её доставлять, не дожидаясь приезда отца?

Хамфри даже не улыбнулся.

— Я ведь объяснил, что…

— Не трудись. Пан-и-тун, расскажи нам!

Уэстгейт стал снимать фрак.

— Так! Я эту штуку носить не стану!

— Что за чушь, Уэстгейт! И вообще, Пан-и-тун подозревает не тебя, а Хамфри!

— Вот же бродяжка шелудивый! — воскликнул Хамфри. — Надо было пинком его из дома выставить!

***

Глаза эскимоса сверкнули.

— Пан-и-тун нельзя бить, — сказал он и повернулся к Эдит: — Жаль ты песня не нравиться. Я теперь уходить. Ты оставь замок. Всем покорнейше бла-гад-рю!

— Но мне ведь понравилось…

Вежливо рассмеявшись, но так, словно он вовсе и не смеялся, он пригнул голову и поспешил из комнаты.

— Разве можно с ним так? — воскликнула Элен. — Хамфри, ты просто смешон! Ты воспринял его всерьёз?

— А он не всерьез говорил, что ли? И меня нисколько не удивит, если он сам положил глаз на тиару!

— На улице похолодало, да и вряд ли он сам отыщет дорогу домой!

— Дорогу он отыщет, — ответил Хамфри. — Эти люди — они ведь как индейцы!

Но прошло двадцать минут, а Пан-и-тун так и не спустился вниз, и Эдит встала.

— Я пойду его поищу — вдруг он там харакири себе делает или что-нибудь вроде этого?

— Скорее, он там ищет твои драгоценности, — сказал Хамфри.

— Может, я пойду с тобой? — предложил Уэстгейт.

— Тогда и я тоже пойду!

— Послушайте, — сказал Уэстгейт. — Мне кажется, что это уже слишком — потребовать от человека дать честное слово, да вдобавок ещё и следить за ним! Я ведь обещал вам не разговаривать с Эдит по личным вопросам, если вы нас не можете слышать?

— И я буду смотреть, чтобы вы этого не делали! Я не желаю, чтобы вы мучили её какими-нибудь «объяснениями» по поводу вашего поведения в прошлом году!

— Да я ведь уже… — Уэстгейт безнадежно смолк. — Что толку?

Они поднялись в восточное крыло дома, где находились комнаты мужчин. По коридорам наверху гулял ветер, и Эдит поёжилась, когда Уэстгейт закрыл окно в торце галереи. Она постучала в дверь комнаты Пан-и-туна, и от прикосновения дверь, хлопнув, открылась настежь.

Комната была пуста; исчезла и шляпа, и журналы.

— Могу поспорить: вылез в окно!— сказал Хамфри. — Пойду-ка к себе в комнату, посмотрю, не захватил ли он с собой мои серебряные расчески?

Через минуту он крикнул:

— Нет, они на месте… — голос Хамфри оборвался, потому что в этот миг дверь его комнаты неожиданно со стуком захлопнулась.

— Эй, в чем дело? — крикнул он через мгновение. — Уэстгейт, это ты? Что за шутки с дверью?

— Нет, это не я!

— Она не открывается! У вас есть ключ?

— Нет.

Ручку двери безуспешно попытались покрутить с обеих сторон.

— Вы надежно заперты, — сказал Уэстгейт и в утешение добавил: — Да всё равно уже пора ложиться спать.

— Ещё чего, я что, должен провести взаперти всю ночь? Да я…

Уэстгейт снял фрак и отдал его Эдит.

— Так, когда я крикну «Раз!», толкайте, Хамфри, а я буду тянуть — посмотрим, вдруг у нас получится? Может, просто замок заело? Готовы? Раз!

По сигналу Уэстгейт вновь налёг на дверь, а Хамфри потянул за ручку — после чего ручка двери осталась в руке у последнего, и он в ярости так и сел.

— Между спальнями есть дверь, — вспомнила Эдит. — Попробуем её.

Они зашли в комнату Уэстгейта. И здесь тоже окно было необъяснимым образом открыто, а они едва успели ступить за порог, как дверь со стуком за ними захлопнулась. Уэстгейт схватился за ручку и тяжело вздохнул:

— И эту заклинило! Это уже странно!

Из-за стены донесся приглушённый рев Хамфри.

— Што… дары…. што… акое?

— Мы тоже заперты!

Дверь между комнатами оказалась столь же неподатливой, как и все остальные. Уэстгейт выглянул в окно.

— У вас во всех комнатах решетки на окнах?

— Папа боялся, что детей похитят. — Она громко крикнула. — Хамфри, над дверью есть отдушина для вентиляции. Можно разговаривать через неё!

Они услышали, как он двигает мебель, чтобы встать на неё; через мгновение до них донесся его голос, звучавший чисто и исступленно:

— Даже не думайте, что я это потерплю! Даже не думайте, что я не догадываюсь…

— Хамфри, мы в такой же ситуации, что и ты!

— Тогда кто это сделал? Двери сами себя не запирают!

— Похоже, что эскимос.

— Хамфри, попробуй позвонить в звонок, — сказала Эдит. — Я попробовала, но он тут, кажется, оборван.

Уэстгейт сел и задумался.

— Кому-то было надо, чтобы мы оказались заперты в комнатах на всю ночь, — сказал Уэстгейт. — Больше ничего в голову не приходит.

— А я желаю знать, что вы там сейчас делаете? — спросил Хамфри.

— Да мы тут уже нос к носу прижимаемся и пляшем! — с отвращением ответил Уэстгейт. — Под новую мелодию «Загнан в угол» — слышали её, а?

— Я спрашиваю, о чем вы там сейчас разговариваете? Надеюсь, вы не пытаетесь объяснить…

— Вы там у себя слышите каждое наше слово!

— Я бы не сказал, что слышу!

— Вы что, глуховаты?

— Мне приходится стоять на спинке стула, который стоит на диване!

— Ну, насчет стульев и диванов мы с вами не договаривались…

— Тс! Тс! — неожиданно зашептала Эдит. — Там, за дверью, кто-то есть! Очень тихо идет.

— Эй, вы, там! — крикнул Уэстгейт. — Кто вы? Выпустите нас отсюда!

***

Ответа не было, но шорох шагов повторился. Затем Уэстгейт и Эдит вздрогнули, увидев, как ручка двери очень тихо поворачивается и встает на место.

— Кто там? — крикнул Уэстгейт. — Руки вверх, или я буду стрелять!

Поскольку он не был вооружен и не имел возможности увидеть, выполняются ли его команды, угроза прозвучала нелепо. Вновь послышались легкие шаги; затем шаги стихли.

— Что ж, если это был грабитель, то он, по крайней мере, не получит… — Уэстгейт умолк. — Послушай, а где мой фрак? Я ведь дал его тебе!

— Твой фрак? — Эдит негромко вскрикнула. — Я оставила его в коридоре.

Уэстгейт сел и присвистнул.

— Что такое? — крикнул Хамфри.

— Скажи ему, — сказал Уэстгейт, — что нам пора запевать «Помилуй мя, Боже!»

Следующий час прошёл в тишине, если не считать доносившийся время от времени из вентиляционной отдушины измученный голос:

— Вы ведь там не шепчетесь, правда?

— Нет!

— Нечестно, что я должен тут вот так вот стоять!

— Тогда почему бы вам не лечь спать? Мы вот как раз пытаемся уснуть!

— А вы тем временем приметесь что-нибудь врать Эдит? Я ведь знаю, что вы не желаете, чтобы я это слышал, потому что это столь возмутительно…

Прошёл ещё час; Эдит дремала на кровати, а Уэстгейт растянулся на кушетке. Затем пробили часы на деревенской церкви, и словно это был сигнал, из соседней комнаты раздался крик, за которым последовал звук падения. Уэстгейт вскочил на ноги.

— Он упал! — воскликнул он. — Бедняга Хамфри! Теперь я могу с тобой поговорить;  слушай меня, Эдит, времени у нас мало.

— Да, — испуганным голосом сказала она. — Я тебя слушаю.

— Это не на меня подали в суд за обман — виноват был мой отец! Я устроил так, чтобы все думали, что это я, потому что отец был уже дряхлый, и я хотел, чтобы он умер с незапятнанной репутацией. Я только что закончил выплачивать его долги. А теперь скажи, что в этом объяснении может быть враньем?

— Что такое? — крикнул Хамфри, вновь устроившись на своём насесте, несмотря на боль. — Я тут упал и расшибся, а вы тем временем, воспользовавшись… — Он умолк, услышав странный приглушённый звук. — Что такое, Эдит? — воскликнул он, впав в отчаяние.

— Ах, Хамфри, разве девушка не может поплакать?

— А вот и новый день наступил! — произнёс Уэстгейт.

— Не рассвело ещё!

— Ну, как знаете.

После этого из комнаты больше не донеслось ни единого звука, кроме случайного скрипа деревянного канапе. Уэстгейт и Эдит сдержали своё слово.

***

При первых лучах рассвета им удалось привлечь внимание какого-то фермера на улице, и через полчаса все уже были свободны. Но из коридора исчез фрак, а с ним и тиара, и Пан-и-тун.

— Я не могу в это поверить, — говорила Эдит. — Но если это он, то его несложно будет отыскать.

— Не уверен. Возможно, это был очень хитрый маскарад. — Диринг взглянул на Уэстгейта. — И ему мог кто-то помогать!

В первом утреннем свете они приступили к беглому осмотру дома, и тут же вздрогнули, услыхав крик фермера, открывшего дверь небольшого ледника.

Внутри, среди свисавших с крюков бараньих и говяжьих туш, с кучи опилок приподнялся сонный Пан-и-тун.

— Доброе утро! — сказал он, широко улыбаясь; затем, увидев, как к нему с угрожающим видом приближаются люди, он сказал: — Сегодня не ругаться! Пан-и-тун жаль. Он теперь не думать вы плохие.

— Зато мы думаем, что ты плохой! — грозно сказал Хамфри. — Где диадема?

— У меня. Поэтому я закрыть дверь и вы заперты комнаты. Я думать вы может плохой. Но теперь нет — я схватить настоящий плохой! Поместить сюда остыть. Я пока мало детектив, —  широко улыбнулся Пан-и-тун. — Я забыть запереть его дверь тоже. Но когда я ходить туда-сюда большой дом, я видеть его выходить взять черный пиджак. Потом мы драка, много драка, и я забрал украшение головы!

— Понятно, — сказал Уэстгейт; затем повернулся к Эдит: — Значит, Кристофер всё же услышал звонок и пришел — но увидев в коридоре фрак, решил воспользоваться возможностью…

Пан-и-тун потянулся.

— Уверен был тут опасность, — сказал он. — Теперь поехать сегодня Лапландия.

— Но перед отъездом мы просим вас еще раз исполнить «Загнан в угол» в честь мистера Хамфри Диринга! — сказал Уэстгейт.

Но Пан-и-тун был потомком множества вождей, и гордость подсказала ему, что над ним подшучивают.

— Это хорошая песня дома. Она значит опасность.

***

Визит Пан-и-туна в Чикаго навеки записан в анналах его племени, хотя эскимосская версия несколько отличается: например, в конце имение Кэри не откололось от материка и не уплыло в озеро Мичиган, унося с собой Уэстгейта и Эдит. И поскольку Пан-и-тун — истинный джентльмен, его жена никогда не узнает, что где-то в уголке его сердца навсегда осталась привязанность к принцессе далеких сказочных факторий.


Оригинальный текст: The Passionate Eskimo, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2017.

Яндекс.Метрика