Френсис Скотт Фицджеральд
Из записных книжек


Нужные цитаты

«Гении подобны невидимым химическим веществам, воздействующим на нейтральную массу интеллекта, — они лишены индивидуальности, у них нет ясно выраженного облика» (Китc).

Египетская мудрость: что на свете всего хуже? Устроиться на ночлег — и не уснуть. Ожидать — и не дождаться. Угождать — и не угодить.

Анекдоты

А еще была Эмили. Ну, ты знаешь, как с нею все вышло: заявляется раз среди ночи ее муженек и говорит — мол, ты ко мне охладела, ладно, сейчас мы с этим разберемся. И швыряет под кровать что ни попадя — туфли там всякие, тряпье, а потом раз! — и поджег всю кучу. Хорошо, подошвы сразу запахли, как начали тлеть, не то сгорела бы она заживо.

Один тип переловил у себя дома крыс и запеленал их в лоскуты от старого покрывала — боялся, что натрясут кругом блох. Выпустил их потом и через несколько месяцев видит — рыскают по комнатам крысята, а шкурка у них точь-в-точь как то покрывало.
— Да, — говорит, — не думал я, что так получится, когда тех крыс заворачивал.
Не думал, а все равно получилось.

В номере, где жил писатель, на полу всюду валялась крупа, потому что писатель держал цыпленка. Никто не мог понять, зачем он завел этого цыпленка и тем более — покупал ему крупу. Цыпленка потом сварили, а крупу выбросили, но прислуга так и не разобралась, кто занимал тот номер — действительно писатель или просто сумасшедший. Спорили, пока совсем не запутались. И очень удивились, когда писатель написал об этом рассказ — как это он вдруг сподобился! — но журнал с рассказом купили все до одного.

Разговоры. Услышанные фразы

«Когда при мне хвастают своим социальным положением, предками и всем прочим в том же роде, я смеюсь от души. Ведь я-то происхожу по прямой линии от Карла Великого. Недурно, правда?»
Джозефина вспыхнула от стыда за него.

«Больше всего на свете люблю стихи и музыку, — сказала она. — Они такое чудо!»
Он ей верил, ведь она говорила о том, что любит его.

«Вполне респектабельная особа, вот только выпила в тот день лишнего. И сколько еще ни проживет, всегда будет знать, что кого-то убила.»

— Ну и что такого? Я просто сказала ему, что американцев воспитывают ужасно, а вы, конечно, подумали, что меня воспитывали по-другому.
— Ну, а пощечину вы ему дали, чтобы это доказать?
— Нет, мне пришло в голову, что я ведь тоже немножко американка, а значит, надо его отхлестать по щекам.

«Как вы обходительны, — сказала она ему с издевкой. — Продолжайте в том же духе, и я у вас на глазах кинусь под колеса».

— Называйте меня Микки-Маус, — вдруг предложила она.
— Зачем?
— Не знаю. Просто мне понравилось, когда вы меня назвали Микки-Маус.

Хочу умереть в собственных башмаках, по крайней мере буду уверен, что это мои башмаки и они у меня на ногах.

— Так ты, может, договорилась встретиться с этим твоим наркоманом в Монте-Карло?
Он сел и принялся завязывать шнурки на обуви.
— Не надо мне было тебе об этом говорить. Ты, видно, боишься, что и я пойду по той же дорожке.
— Во всяком случае, не думаю, что тебе на пользу такие знакомства.
— Ну и зря. Не каждый ведь приучается к наркотикам под опекой выдающегося кинорежиссера. А я уже почти приучилась. Да я и сейчас ими накачана. К кокаину он меня уже приобщил, теперь потихоньку осваиваем героин.
— Мне не смешно, Фрэнсис.
— Извини. А я-то хотела тебя развеселить, только тебе не очень нравится, как у меня это выходит.
Она говорила ровным, спокойным голосом, словно стараясь пригасить его растущее раздражение.

Разговоры итальянских детишек в Виргинии.
— Линкольн этих черномазых выгнал, а они снова тут.
— Янкам только белые нравятся.
— Янки сами белые (тоном, не допускающим возражений).
— Еще чего выдумал, сроду такого не слыхал (парируя выпад).

В автомобильных катастрофах каждый день погибает в США 300 человек.

Жизнь его была точно сон, как обычно бывает с людьми, у которых нет стержня.

И вдруг на ее лице вновь появилось то выражение, какое бывает лишь у людей, без конца читающих и перечитывающих статьи про кино, — томная жажда чего-то, а чего, не знаешь сам: не то вечной молодости Шерли Темпл, не то покоряющей власти Кларка Гейбла или, может быть, привлекательности Кларка Гейбла и одаренности Чарлза Лоутона. И, сверкнув улыбкой, она ушла.

«Джина больше не осталось, — сказал он и прибавил с энтузиазмом: — Может, выпьем бром?»

Когда за девушкой ухаживаешь так долго, остается одно — или жениться, или поссориться, ну я с ней и поссорился.

Запомни с детства, как это важно — уметь работать и уметь себя вести, тогда и жизнь, эта тягостная докука, пройдет для тебя незаметно и умрешь задолго до того, как сам это заметишь.

Я из тебя живо выбью все эти глупости, и не воображай, пожалуйста, будто любая американка, видевшая живого Бранкузи, уже и сама гений, а тарелки пусть моет муж, пока она будет парить в облаках.

— Я тогда свалился с полки в шкафу.
— Что?!
— Свалился с полки — в газетах об этом писали.
— А что ты делал там, в шкафу?
— Долго объяснять, просто залез туда и спрятался на полке.
— Кончай врать.
Больше я не пытался ничего им объяснить. Папаша, впрочем, заметил, что отродясь такого не слышал.

«Мне страшно, — призналась она. — На прошлое рождество я решила: больше никаких мальчиков, но был потом тот майский вечер в Нью-Хейвене, а оркестр все играл „Бедную бабочку“, и кругом столько мальчиков — сплошь в военном, и такие трогательные, такие романтические, давно уж не встречала таких, как эти. Вот я и подумала: а вдруг война затянется еще лет на пять — на десять, и тогда они все погибнут. Прожду, и выбирать станет не из кого, а если дожидаться, когда снова влюблюсь, ждать придется до могилы».

Описания: природа, атмосфера

Ветерок прошуршал бумагами, качнул белые гардины и, словно испугавшись нарушить эту красоту, вылетел в окно, спустившись по желобу на углу.
Ветер пробежал по саду. Вздрогнули ветви, закрывавшие стену, и вот они снова легли на красные плиты тяжелой зеленой занавесью, обтрепанной, обмахрившейся, — словно старое знамя, словно глубокая вода, по которой плавают розовые лепестки, словно женское платье, — а к подоконнику все так же тянулись прихотливые побеги, навевая ощущение покоя, недвижности, мимолетности.
Минута тишины — и ветер опять коснулся гардин. Он был как обиженный ребенок, которого пришлось отругать. Что-то было и прошло. Было совсем недолго, неощутимый миг. Воздушный свет еще раз вспыхнул — показалось, это скерцо, нет, скорее прелюдия, обещающая вечную весну, вечное цветение, — и тогда ему стало стыдно за все, что он говорил, за все, что думал.
Теперь воцарилась полная тишина. Лишь единственный листок высвечивал зеленым пятном на подоконнике. И точно бы прятался за ним кто-то, испытавший чувство счастья.

Приятный, с оттенком щегольства бульвар был застроен через ровные промежутки особняками во вкусе Новой Англии колониальных времен, разве что вестибюлям недоставало моделей судов. Модели наконец-то достались детям, когда отсюда выехали последние обитатели. А на следующей улице можно было найти все образцы архитектуры западного побережья, когда еще не закончилась эпоха бунгало и испанских построек; два квартала в сторону — и со всех сторон тебя обступали круглые башни и цилиндрические окна, которые так любили в 1897 году, — теперь автобусы и троллейбусы быстро мчались мимо этих равнодушных, унылых домов-пережитков, приютивших под своей крышей странствующих браминов и йогов, гадалок, портных, учителей танцев, основателей художественных школ и врачей-шарлатанов. Невесело было гулять по этим закоулкам, особенно если ощущал, как быстро стареешь.
На бульваре, там, где оставались газоны, дети, чьи перепачканные колени свидетельствовали, что когда-то из этой земли извлекали ртуть и хром, возились с игрушками, у которых было практическое назначение: кубики учили искусству строить, солдатики воспитывали мужественность, а куклы внушали призвание материнства. Детям эти куклы начинали нравиться после того, как, затянутые туго-натуго, уже не выглядели детьми и становились просто куклами. Все вокруг — даже мартовское солнце — создавало ощущение новизны, свежести, надежды и неуюта, как это и должно было быть в городе, чье население утроилось за пятнадцать лет.

Неприятен, как навязчивый сон.

Потом они все ехали и ехали куда-то, пока не отыскали самый центр этой летней ночи и там остановились, прислушиваясь к тишине, обступившей их со всех сторон, как обступали деревья первых людей на земле.

В Хендерсонвилле, Сев. Каролина, напротив моего окна сияет реклама новых фильмов (правда, как раз посередине несколько лампочек обычно перегорают). Сегодня можно прочитать вот что: «Рыцари. Безумная страсть женщины, очутившейся между лагерями противников».
Отличная идея, и, чтобы лишний раз убедить, что именно женщина (не вообще женщины, а непременно одна какая-нибудь женщина) в любом деле играет главную роль, предлагаю еще один прием в том же роде:
«Гекльберри Финн. Девушка вошла в жизнь паренька из Миссури и переломила ее».

Район застроен монотонными доходными домами, воплощающими самую суть города, — ночью они кажутся таинственными и зловещими, днем безлики и скучны.

Городской особый ритм любви, рождения, смерти, придающий нечто романтическое этой бесцветности и нечто карнавальное, театральное этой тоскливой ординарности.

Весна наползала с гор, атакуя долину копьями и клинками своих зеленых побегов.

Ей вспомнилось жужжание электрических вентиляторов в маленьких ресторанчиках, где в витринах красуются омары на льду, а жемчужные вывески поблескивают, переливаются своими огнями на фоне тяжелого городского неба — темного и жаркого. И всюду, на каждом шагу, преследовало ее ощущение какой-то ужасающе странной и неотвязной таинственности, исходившей и от этих крыш, и от пустых квартир, и от белых платьев женщин, гуляющих по парку, и от звезд, словно тянущихся к земле своими пальцами, и от похожей на округлившееся лицо луны, и от непостижимых этих людей, беседующих друг с другом, хотя они едва знали, как зовут собеседника.

Канн в разгар сезона. Он сидит в кафе, чьи огоньки кажутся особенно яркими на фоне белых тополей, покрывшихся свежими листьями, на которых ему привиделись какие-то особенно веселые полутона, а вокруг сверкают туалеты по последней парижской моде и плывет особый запах цветов, шартреза, только что сваренного черного кофе, табака, все это в сочетании еще с одним ароматом — таинственным и волнующим ароматом страсти. Над белыми столиками соприкасаются в пожатье унизанные перстнями пальцы, белые манишки и яркие платья сближаются, когда посетители наклоняются друг к другу, и подрагивает пламя спички, поднесенной к медленно загорающейся сигарете.

Честь, Долг, Родина, Уэст-Пойнт — выцветшие знамена под стеклом в старой часовне.

На Чарлз-стрит небо, похожее на застывшую копоть.

— Как хорошо, что я американка, — сказала она. — Тут, в Италии, словно одни мертвецы кругом. Все эти карфагеняне, древние римляне, пираты-мавры, средневековые князья с их перстнями, в которых скрыт яд…
Сумрачный покой округи передался им всем.
Ветер усиливался, постанывая в темных старых деревьях вдоль шоссе.

На мостовой становилось скользко, а растаявший снег по обочинам превратился в грязный шербет.

Городок в Нью-Джерси: даже воскресенье здесь — только недолгое и неспокойное затишье среди безумного грохота поездов.

Сент-Пол в 1855 (или 1866): наспех отстроенный городишко, похожий на большую рыбу, которую только что вытащили из Миссисипи, — она еще бьет по земле хвостом и хватает ртом воздух.

Эпиграммы. Шутки

В речи Рузвельта по случаю вступления в должность президента не было ни следа логики, хотя бы такой, как в объяснениях Зангары, сказавшего, что у него болел живот и поэтому он стрелял в Рузвельта.

Ее альтруизм расфасован дозами; каждая в особой бутылочке с этикеткой.

Оптимизм — сущность ничтожных людей, которые высоко взлетели.

Пишешь не оттого, что хочешь что-то выразить, пишешь оттого, что у тебя есть что сказать.

Талант — способность воплотить то, что ты сознаешь. Другого определения таланта дать нельзя.

Швейцария — страна, где почти ничего не зарождается, зато очень многое приходит к своему концу.

Тщетно стараться быть честным, как тщетно слепому стараться увидеть.

У меня все персонажи перестреляли друг друга в первом же акте, потому что иссяк запас острых словечек, которые я для них приготовил.

Приходится ей быть милой и дружелюбной, иначе она не сумеет всех облапошить, чтобы добиться своего.

Светский дебют — это когда молоденькую девушку в первый раз видят пьяной.

Благородное величие старости — какой абсурд!

Жизнестойкость — это не просто умение терпеть, это способность все начинать с самого начала.

Неизбежная мелочность всегда отличает людей, которые всему в мире учились на собственном опыте.

Посвящается Эстер М. в знак давней дружбы или давней ссоры, которая длилась так долго и обросла столькими подробностями, что стала все равно как дружба.

Жизнь американца — пьеса, в которой не бывает второго акта.

Идея Тернбулла: неопостуолденская психология.

Чувства (не любовные)

Она была обворожительна, и все же он с ужасом вспомнил, как однажды, когда они только что поженились, она сказала, что могла бы с кем-нибудь переспать, если он надолго уедет, и для нее это ничего бы не значило, не заставило бы ощутить своей измены. Размышляя об этом, он проворочался еще с час, но потом, перед рассветом, заснул глубоким и блаженным сном.

Слепая судьба, одарившая милостями этот громадный игорный дом, в котором, он знал, были крупье, срывавшие для себя большой куш. И еще он знал, что на европейцев этот игорный дом производил впечатление примерно такое же, какое производили небоскребы, — нечто лишенное человечности в своих ритмах, в своем бытии. Теперь ритма уже не чувствовалось, а ему нужен был именно ритм. От своего ритма он устал и устал от ритмов тех, кто населяет Голливуд. Как было бы хорошо встретить людей, которым есть что скрывать, кроме своей тайной страсти к наркотикам.

Рабам, может быть, и нравится их положение, но не каждый очутившийся в рабстве превращается в раба. Сколько радости таит в себе угроза, что окружающая нас крепкая стена вот-вот развалится, превратившись в груду обломков, сколько радости в этих разговорах утром в понедельник, что школу закроют на карантин из-за кори, в этом известии, что начальник интендантской службы сбежал, прихватив с собой все фонды на ротное питание, в этом слухе, что начальника над мальчишками-посыльными скрутил аппендицит и он проваляется в постели с полмесяца! «Круши, ломай, все к чертям!» — орут санкюлоты, и я различаю собственный голос в их криках. Завтра придется туго, и надо будет подтягивать ремень, но уж сегодня дайте нам насладиться нашим исступлением.

Чувствовал себя совсем разбитым, униженным, раздавленным обстоятельствами.

Ей хотелось забраться к нему в карман и жить там всегда, чувствуя свою полную безопасность.

Описания женщин

Женщине пристала лишь одна роль — быть очаровательной; все прочее мимикрия.

Девушка, умевшая сочинять телеграммы, сочившиеся слезами.

Нора — с отвагой и беззаботным оптимизмом: «Возьми себя в руки, мой милый, нечего сиднем сидеть, вперед. Хоть на полюс». Порой меня поражает бесстрашие женщин, их беспечность. Нора такая, и Зельда, и Беатрис — все трое стали такими отчасти потому, что они избалованные дети, ни разу в жизни не ощутившие на себе бремя материальных забот. Но все равно меня радует, когда я вижу подобную уверенность, не знающую никаких компромиссов. Однако, умеряя их пыл, мне всякий раз приходилось играть роль осмотрительного мелкого буржуа, и всякий раз кончалось тем, что от этого все трое утрачивали свою былую уверенность. Однако не забыть бы М.Т., дочь священника, — ей, как и другим, в экономическом смысле приобретать было нечего, оставалось только терять. Но ведь и ей была присуща та же безоглядность. В огромной степени тут все дело в возрасте и в особенностях нашего времени: если не брать в расчет любовного увлечения, Зельда достаточно умело избегала союза со мной, пока я не начал зарабатывать деньги, а ведь по темпераменту она самая безудержная из них всех. Тогда она была молода, но в ту пору любой эксплуататор, любой обыватель выглядел предпочтительнее человека, посвятившего себя искусству. Так что вопрос остается открытым. Обдумать его снова.

К гостям Скотти приближается так, словно собирается тут же поцеловать их прямо в губы, а не то пройти сквозь них, глядя им прямо в глаза, — потом буквально за полшага останавливается и говорит: «Здравствуйте!» — с совершенно обезоруживающим кокетством. В этом она всего более похожа на Зельду. От Зельды всегда можно было ждать любых сюрпризов.

У нее было лицо вроде сердечка — сходство особенно усиливалось тем, что свои медового цвета волосы она зачесывала назад, открывая два закругленных миленьких виска.

Описания разных людей (физические)

Все эти пять лет они куда-то мчались в открытом автомобиле, и солнце играло на их лицах, а ветер развевал волосы. Они приветливо махали своим знакомым, но почти никогда не останавливались, чтобы расспросить о дороге или проверить, остался ли в баках бензин, ведь каждое утро впереди открывался ослепительный пейзаж, и они не сомневались, что к вечеру доберутся до этих замечательных мест. Чудом им удавалось избегать аварий, они проезжали над самым краем пропасти или выскакивали на безопасную полосу шоссе под тревожный рев сирен. Друзья устали ожидать, когда они свернут себе шею, и примирились с ними как с чем-то вековечным, но в то же время и всегда новым, словно менявшиеся прически Аманды или идеи, которые не переставал придумывать Майкл. Можно было с точностью указать тот самый день, когда мотор стал барахлить и заглох; они в это время сидели за столиком морского ресторанчика прямо на берегу в штате Вашингтон; Майкл просматривал полученные письма, скрестив ноги в виде подставки для изящных ножек Аманды. Май едва начинался, но они уже прекрасно загорели и светились здоровьем. Одеты они были легко и небрежно — во что-то розовое, как на рекламе зимних круизов.

В 35 лет он совсем поседел, но все говорили то же самое, что говорят всегда, — мол, седина ему только к лицу, ну и так далее, и сам он об этом не особенно размышлял, хотя в его роду никто не отличался склонностью к ранней седине.

Привычку думать Розалинда утратила где-то между Гражданской войной и депрессией, и, когда мне надо что-нибудь внедрить в ее сознание, я повторяю одно и то же раз двадцать, а потом она сама начинает это повторять, как попугай, в убеждении, будто это ее собственная идея. Меня это вполне устраивает, кроме тех случаев, когда надо решать без промедлений. Скотти находит, что она премилая старая трещотка, — поначалу Розалинда считала, что ей следует сидеть в гостиной, когда к Скотти являются ее поклонники: ну точно бы залпы у форта Самтер прозвучали только вчера.

Эрнест — пока мы не начали друг друга изводить, цепляясь по любому поводу.

Романтичность на самом деле есть не что иное, как рецидив детского страха перед высотой, когда оказываешься там в одиночестве. Напр., потребность Зельды все сваливать на меня.

Они привыкли стричь купоны с чужой беды.

Маленькие черные глазки, словно пришитые к ее лицу пуговки.

Были так бедны, что даже детям имена давали не по собственной охоте, а в честь очередного покровителя.

Она мне напоминает грампластинку с записью только на одной стороне.

Над воротничком нависало лицо, похожее на кусок лососины, который вдруг наполовину выпрыгнул из консервной банки.

Сюжеты

Распадается семья. Это событие сказывается на всех трех детях, двое доходят до нервного истощения, пытаясь поправить дело, третий кончает тем же, хотя не предпринял ничего.

Молодая женщина-инкассатор пытается взыскать долги с человека, потерпевшего банкротство. Выясняется, что долги не только денежные, но и моральные.

Давно разделившаяся семья получает в наследство большой дом, и ей теперь приходится жить в нем совместно.

Рассказ о человеке, пытающемся жить спокойно, чтобы заглушить память о былых безумствах, но на каждом шагу вновь их переживающем.

Папаша выучил сына, как перехитрить жульничающий игральный автомат; проходит время, и сын, увлеченный этой игрой, теряет из-за нее свою девушку.

Преступник делится своими воровскими приемами с социальным реформатором, который той же ночью пускает их в ход.

Пьеса, где много стариков, с которыми происходят ужасные вещи, не вызывающие никакой реакции с их стороны.

Муж, которому опротивела семейная жизнь; вдруг жена гибнет в катастрофе. И превращается для него в героиню.

Жил один кинопромышленник, и вот однажды произошло кораблекрушение и он очутился на необитаемом острове — у него нет ничего, кроме двух десятков катушек с пленкой (Херберт Хау).

Изобразить — как в «Виселицы ждут» (в «Упорстве» из этого ничего не получилось) — человека, который не думал, что его девушка способна меняться, и вдруг, долго ее не видев, заметил, что она совсем другая. Поначалу никак не возьмет в толк, что произошло. Обдумать эту ситуацию. Время действия — те дни, когда от знакомства до постели был только шаг.

Рассказ: человек признается самому себе, что больше не любит.

Пьеса: место действия — контора. Оргия после работы. Эпоха бума.

Негра обвиняют в том, что он ворует кур; он защищается, пробуждая сочувствие к своей трагедии, потом спокойно сворачивает курице шею и отправляется домой.

Чувство бесцельности — не последняя стадия, а сравнительно раннее ощущение и для художника, и для каждого человека. Нужно испытать это чувство, пройти через него, как через фильтр, прежде чем создашь что-то беспримесное.

Рассказ: судьба состарившейся потаскухи.

Это первый из шести рассказов, написанных мною специально для кино. В журналах они печататься не будут. Не оттого, что они чем-то хуже других моих рассказов, просто журналы требуют, чтобы были описания и «глубокие» мысли, а драматические ситуации им не так уж важны. И еще дело в объеме.

Характеры

Юная дама из «мира кино», когда-то, в дни бума в 1919 году, едва не ставшая настоящей звездой. В журналах, связанных с кино, писали, что «она создает собственную компанию», которая, впрочем, так и не появилась на свет. Другая дама, специалистка по интервью с «героями кинопромышленности», и эти интервью непременно начинаются как-нибудь так: «При упоминании имени Лотти Джарвис сразу возникает образ чувственной тигрицы».

Если мне нравится кто-нибудь из мужчин, я хочу на него походить, хочу отбросить все те внешние особенности, которые составляют мою индивидуальность, и стать таким, как тот мужчина. Сам он мне не нужен, мне нужно вобрать в себя то, что делает его привлекательным, а после этого он для меня перестает существовать. За свою сущность я держусь крепко. Если мне нравится женщина, я хочу овладеть ею, господствовать над нею, заставить ее меня обожать.

Его записная книжка — большей частью имена бутлеггеров и психиатров.

«Ну хватит же, Эйб! — воскликнула Мэри. У Эйба чуть не вся жизнь уходит на то, чтобы выполнять обещания, которые он раздает, когда выпьет. Той весной в Париже он каждое утро вытаскивал из кармана целую кучу визитных карточек и бумажек с адресами, и на всех них уже было указано, когда и где договорились встретиться. Потом целый час их перекладывал то так, то сяк, все не решался мне сказать, кого мы нынче ждем к обеду».

Недовольство и тревога — вот что всего больше поглощает отпущенные нам силы.

Сказал, что со своим запасом оливкового масла не расстается ни при каких обстоятельствах. Кроме того, у него большая коллекция оловянных солдатиков, а мемуары Людендорфа он считает одной из величайших книг в мире. Когда Маккиско заметил, что история и без того уж пошла вкривь и вкось потому, что такое значение придают войнам, губы монсеньора Брюжероля, скрытые под крючковатым носом, скривились, и было сказано, что история — только цветастая драпировка, за которой находится страшная дверь, ведущая туда, где мы все непременно очутимся.

Проявлял дар грубости воображения.

Написать о человеке, выглядевшем так, словно его предназначили к роли, которую он не может сыграть.

Удивительно, что человек такой тонкой душевной организации и мучающийся так сильно, как мучается он сам, оказался способен с невероятным упорством защищать собственное волеизъявление.

Жеманная девица, читающая «Улисса». От книг Уортон у нее нервное расстройство.

Эрнест в детстве — его порывистый характер, жажда приключений и пр. Но всем известно, что он боялся темноты, в которой ему слышались голоса. Его прославленная храбрость и другие черты, выработавшиеся на этой почве.

Любой девчонке знакомы разные способы убивать время. Скотти знает их все.

Литературные заметки

В прозе теперь уже непозволительны сценические условности вроде случайной встречи героев.

Обычно непосредственный отклик находит разговорный стиль а-ля Джойс.

И все же неподдельно высоким остается стремление Эрнеста быть чистосердечным в литературе, иначе говоря, по возможности отбрасывать все неискреннее, «приводить дом в порядок».

Единственная причина, по которой суждения художника предпочтительнее других, состоит в том, что, заботясь прежде всего о собственном произведении, он куда более, чем все прочие, беспристрастен по отношению к возвышенным идеям и всевозможным озарениям или разочарованиям людей: в отличие от философов он может в любую минуту опровергнуть ход собственной мысли, а в отличие от ученого он вправе считать себя наиболее близким к природе вещей. Он вновь и вновь отрицает самого себя, разыгрывая не то драму мученичества, не то клоунаду. Не обязательно в этой связи, но все-таки можно вспомнить о Шоу, о леди богемы миссис Сван и всей этой компании.

Бунт против всех этих лихих молодцов, пытающихся меня похоронить заживо.

Книги для меня вроде братьев. Я был единственным ребенком в семье. Гэтсби — мой воображаемый старший брат. Энтони — предмет моих тревог. Дик более или менее подходит под образ добродетельного брата, но при этом всех их жизнь разбросала по свету. Если бы мне достало мужества вновь затеплить в сердце своем огонек стародавней согревающей привязанности к дому, вот тогда…

Стендаль изобразил байронического юношу и создал «Красное и черное», точно так же и я могу, изобразив в моем Филиппе Эрнеста, создать портрет доподлинно современного человека.

Нет ни одной хорошей биографии настоящего романиста. И не может быть. Потому что романист, если он чего-то стоит, — это множество людей в одном лице.

Впечатляющая попытка Д. Г. Лоренса синтезировать начала духовные и животные — но и его умолчания при этом. В сущности, он остановился на пороге марксизма. Точно так же, как я, в сущности, стал марксистом.

«О пионеры!» — воскликнул Уолт Уитмен, и этим он сказал все.

Суждения Хемингуэя сводятся, в общем-то, вот к чему: если бы Том Вулф научился отделять вычитанное им из книг от почерпнутого непосредственно из жизни, он стал бы самобытным писателем. Из книг можно почерпнуть только чувство ритма и знание литературной техники. В художественном отношении Вулф еще наполовину ребенок — такой вывод точнее, чем мнение Эрнеста. Но, нападая на него (как бывало несколько раз в наших разговорах), я потом испытывал раскаяние. Вкладываю оружие в руки людей, недостойных встать с ним рядом.

Описывай экстремальное так, словно речь идет об обычном, — вот первое правило искусства прозы.

Несформулированная теория Конрада.
Он знал, что в людях, независимо от их воли, проявляются какие-то существенные черты. Чтобы помочь этому обнаружению, он правдиво описывал героев, но вместе с тем создавал второй план, что, однако, вело к композиционной нестройности. Все же в его прозе, как у каждого крупного писателя, доминирует желание подражать самой жизни. Интересно, не окажется ли, что и я в этой книге руководствуюсь тем же стремлением?

У англичан нет живописи, потому что они все выражают словом.

Высокое искусство неизменно создается в такие эпохи, когда художник, в общем-то, восхищен своей страной и жаждет признания своего народа. Это все равно так, даже если волею обстоятельств художник избирает полем своей деятельности сатиру, ведь сатира — это лишь изысканная форма лести тому или иному меньшинству, которое тоже остается частью народа. Величайшие художники принадлежат именно таким эпохам, вырастая из них, как из благодатной почвы вырастает самая могучая кукуруза. Может показаться, что эпоха на них не оказывает воздействия, но на деле это иллюзия.

Я думал, что Уолдо Фрэнк — просто псевдоним, избранный группой других писателей для журнальных перепалок.

Две важнейшие сказки из всех известных миру — это «Золушка» и «Джек, победитель великанов»: истории о женском очаровании и о храбрости, отличающей мужчин. XIX век восславил трусливого отпрыска купеческого рода. Теперь мы видим реакцию отрицания.

Сцена из романа Стейнбека. Я не причастен к такой жизни. Здесь есть точность наблюдения.

Мгновения (как люди поступают)

Дороти Паркер все больше напоминает даму викторианских времен; она недурно зарабатывает на прошлом, оплакивая его, — своего рода регресс по доброй воле.

Вернувшись в гостиную, он принялся снова ходить из угла в угол; сам того не подозревая, ступал он в точности так, как его отец, судейский чиновник, умерший тридцать лет назад; он гордо нес образ судьи, как на параде.

Когда он захлопнул за собой дверь, кончилась их помолвка, но не кончилась ее любовь к нему и не оборвалась надежда, а действовать она только начинала.

Она подошла к трюмо так, будто собственное отражение в зеркале было единственным обществом, достойным ее.

Похоронная процессия — в последнем автомобиле мужчина дымит сигаретой.

Мать семейства, величественно окунающая рукава халата в кофе.

В ванной она расплакалась, устроившись на стульчаке, ведь она не знала другого такого места для уединения.

Чувство, что наконец-то она принадлежит ему, возникло у него где-то между лопатками и заскользило вниз, как будто он надевал пальто.

Мысль металась у него в голове, словно слепой, потерявшийся в заставленной мебелью комнате.

Нелепости и случайные фразы

«Я договорился: если с тобою что-нибудь случится, твои останки положат на лед и будут хранить, пока я не вернусь».

Твоя поразительная уверенность, что все сию минуту тебя не занимающее попросту не существует.

Никогда не встречали людей, которые умеют лаять? Я тоже. А таких, которым нравится, чтобы их водили на цепи? И мне не приходилось.

Эрнест Хемингуэй, так тщательно избегающий штампов в своих произведениях, просто-таки обожает их в обычной своей речи и особенно пристрастен к таким выражениям, как «parbleu» (по-французски это значит «Ну и что?») и «Да, бананов больше нет». Вопреки распространенным представлениям он ниже ростом, чем Том Вулф, и, сколько бы ни затягивал себя в ремни, все равно выглядит всего шести с половиной футов ростом. Естественно, что он не очень поворотлив, но хорошо смотрится, когда стреляет из-за дымовой завесы или из укрытия, в котором его не видно. С большим удовлетворением сообщаем читателям, что отныне его вещи будут печататься только на почтовых конвертах, выпускаемых в США.

Потом я пил без просыпу много лет, а потом помер.

Телу усопшего дается двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть границы нашего города.

Сравнение: похож на бумагу, которую наклеивают на стекла, пока дом еще не достроен.

Никогда не испытывал желания, чтобы существовал бог, к которому можно было бы обратиться с просьбой, но очень хотел, чтобы был бог, которого можно возблагодарить.

Весь день в воображении своем получал телеграммы.

Наблюдения

Пьяница в 20 лет, развалина в 30, труп в 40.
Пьяница в 21 год, человек в 31, мудрец в 41, труп в 51.

Как все, кто проводит жизнь среди приятелей, являясь частицей людского стада, не умел по-настоящему бороться с тем неизбежным одиночеством, которое такая жизнь за собой влечет.

А знаете, почему вас потянуло друг к другу? Потому что вы оба тоскуете. Ей стало жаль тебя, а тебе — ее. (Не позаимствовал ли у меня этого Эрнест?)

Я могу примириться с ложью (даже с чьей-нибудь чужой ложью — всегда умею ее различить, потому что моя профессия в том, чтобы создавать нечто с помощью воображения, а значит, я один из самых, должно быть, искусных обманщиков в мире, привыкший, что никто не принимает на веру девять десятых из сказанного мною), но, стремясь быть интеллигентом и человеком чести, я для себя установил два правила: не обманывать себя самого с целью каких-то личных выгод и, во-вторых, вообще себе не лгать.

Франция — это страна, Англия — это нация, что же касается Америки, все еще отчасти остающейся чем-то вроде идеи, определить ее труднее, ибо она — это и могилы павших при Шилоа, и исхудалые, нервные лица ее великих деятелей, и те деревенские парни, которые сложили головы в Аргонском сражении, завороженные пышными словесами, обесценившимися прежде, чем сгнили их тела. Америка была устремлением души.

В конце концов, есть своя истинная значимость в любом отдельно взятом миге бытия; при свете последующих событий эта значимость может показаться сомнительной, и все-таки она сохраняется, пока длится самый миг. Юный принц в бархатном камзоле, играющий с королевой в ее прекрасных покоях среди скрадывающих шум дорогих занавесей, со временем может превратиться в Педро Свирепого или в Чарлза Безумного, но момент красоты остается.

Семейные ссоры тяжки. Здесь нет законов и правил. Они не походят ни на болезни, ни на раны, скорее, на те кожные трещины, которые не зарастают, потому что зарасти им нечем.

Дружбы мы жаждем, когда нам тридцать. В сорок мы уже знаем, что дружба нас не спасет, как не спасла любовь.

Действовали отчаянно и нелепо, сами не понимая, для чего стараются, — так на пожаре тащат из огня вещи, которые не нужны и давно успели надоесть.

Иногда перечитываю собственные книги, чтобы найти в них совет. И поражаюсь: до чего я порою проницателен, до чего временами глуп.

Их отличали чувство достоинства и прямота суждений — оттого, что они начали работать в кино еще прежде, чем поднялся золотой ажиотаж успеха. Этот поразительный триумф все еще внушал им некоторое смущение, не то что молодым, которые его считали само собой разумеющимся и утратили ощущение реальности, присущее старшим. Оставалось с десяток женщин, особенно отчетливо сознававших свою незаменимость. Шли годы, а никто не являлся им на смену; случалось, чье-нибудь смазливое личико на год завладевало помыслами толпы, но все равно те, кто принадлежал к старой гвардии, уже успели стать легендой, они не знали над собой власти времени, даже физической. Они по-прежнему чувствовали себя достаточно молодыми, чтобы верить, что для них ничто и никогда не кончится.
Когда линия поведения начинает меняться, пусть и в ложном направлении, все силы идут на то, чтобы придать ей видимость правоты, словно бы перемена была абсолютно естественной.

Она так и не поняла, что, избрав холодную жестокость для того, чтобы властвовать над его открытой душой, так и оставшейся ей неведомой, хотя ею одной она и жила, она готовила себе расплату в будущем, когда зарастут его раны, когда затихнут его муки, и он неизбежно на нее обрушится с тем исступлением, какое ей не дано было понять, точно так же, как не дано было постичь его мир; чувство при этом оставалось прежним, только страдание, которое он испытывал, превращалось в страдание, на которое он обрекал ее, еще более тяжкое от того, что он это делал неосознанно.

Преследующая женщину мысль, что все мужчины в заговоре против нее и т.п.

В любой человеческой судьбе, в любой ситуации все меняется от благополучия к меньшему благополучию. Но в жизни как таковой ничего подобного не происходит.

Женщины вечно осуждены считаться, считаться, считаться — вплоть до самоуничижения, — с факторами, которые не ими созданы и им решительно неподвластны.

Помню, в десять лет я слышал разные непристойности, каких больше не приходилось слышать ни разу, потому что, когда мне исполнилось одиннадцать, непристойности стали уже другими. Через много лет я подслушал, как десятилетний мальчишка рассказывает сверстнику одну из тех давних историй, и мне подумалось, что они передаются от одного поколения десятилетних к другому на протяжении бесчисленных веков. С рассказиками, которые я узнал в одиннадцать лет, было то же самое. Своего рода тайный ритуал — у каждой возрастной группы свой набор таких историй, предназначенных строго для определенного возраста и никогда не устаревающих, потому что являются все новые орды десятилетних, чтобы в 10 лет услышать, а в 11 забыть. Можно предположить, что существует некая стройная теория этого неофициального просвещения.

Его голова забита случайными обрывками прочитанного, бледными отблесками мыслей, чье происхождение уже давно позабылось, когда они (верней, их смутные отпечатки) достигли его сознания.

Лет пятьдесят назад мы, американцы, предпочли мелодраму трагедии и насилие умению хранить достоинство в минуты страданий. Последнее свойство теперь присуще разве что женщинам, которые проявляют его и в реальной жизни, и в романах, а наши мужчины, какими мы их видим в художественных произведениях или в биографических книгах, оказавшись среди неразрешимых противоречий, предстают в лучшем случае недотепами, трусами и тряпками.

Впал в детство, как это обычно случается с единственными детьми.

Свою способность надеяться я оставил на тех узких тропинках, которые вели к санаторию, где находилась Зельда.

Поначалу мы похожи на прутья корзины, где нас содержат всех вместе. А под конец эта корзина, перевернувшись вверх дном, превращается в кучу хлама, и мы в нем барахтаемся, ища собственную цельную личность — словно бы и впрямь она когда-то у нас была.

Мне недоставало двух основных вещей — неодолимой животной притягательности и денег. Зато я был наделен двумя вторичными качествами — умом и приятной наружностью. Оттого мне всегда и доставались самые красивые девушки.

Любопытно, заметили ли историки, что «окончательным» победителем в битве за гегемонию в Германии оказался не Гогенцоллерн, а Габсбург, не пруссак Гинденбург, а австриец Гитлер.

Сцены и ситуации

Оркестр играл венские вальсы, и вдруг ею овладело чувство, будто скрипки надорвались, и каждый четвертый такт обрывается посередине, гадая и затухая, и сама музыка стала мучительна, точно звучание пластинки, когда кончается завод граммофона.

Разве не бывает так, чтобы вечера заканчивались на бодрой ноте, а не просто угасали в мутном воздухе баров? Всякий раз после десяти она начинала ощущать себя единственным живым существом в этой колонии призраков, окружавших ее со всех сторон бесплотными тенями, исчезающими, едва протянешь руку.

Период протрезвления на полгода, когда он решительно не выносил всех, кто ему нравился, пока он пил.

На тротуаре улицы Кастильоне сидели перед самыми лавками их владельцы и патроны, задрав головы вверх, где «Граф Цеппелин», сверкающий и величественный символ избавления и разрушения, или избавления через разрушение, если понадобится, — бороздил парижское небо. Он услышал, как какая-то женщина сказала по-французски: «Меня не очень удивит, если это начнет бросать бомбы». (Не слишком смешно сегодня — 1939.)

Вдруг подумала, не завести ли с ним роман. На кухне несколько раз оглядела себя в зеркало и, наливая ему кофе, как будто случайно оказалась совсем рядом с ним, но он читал газету, и ей стало понятно, что этим утром ничего не произойдет.

Владелец части Нью-Йорка по патенту 1815 года.

Лишь несколько равнодушных холостяков, потянувшихся один к другому, все еще толпились в дверях, и все же внимательному зрителю стало ясно, что не было в зале того веселья, на которое рассчитывали. Все они, и девушки, и мужчины, знали друг друга с детства, и, хотя сегодняшний бал, похоже, увенчается несколькими браками, произойдет это лишь потому, что таковы местные обычаи или от равнодушия либо даже от скуки.

В тот вечер мы пошли на концерт Шаляпина, и после второго отделения он задержался в баре, о чем-то болтая с официантками, а потом присоединился к нам — высокий, нетвердо стоящий на ногах человек, бледный, словно тот самый призрак из оперы, который спускался по длинной лестнице.

Разное

Война сделалась материалом для второй газетной полосы.

В Хендерсонвилле

Живу здесь очень скромно. Сегодня я более или менее богат, но в понедельник и во вторник пришлось обходиться двумя банками тушенки, двумя апельсинами, банкой компота и двумя банками пива. В общем, кормился на 18 центов в день — подумать только, сколько за последние два года я отправил на кухню обедов, к которым даже не прикоснулся! Любопытно чувствовать себя бедным — в особенности когда печень не дает разгуляться аппетиту. Зато воздух тут хороший, и еда была мне по вкусу, да так или иначе другой все равно не предвиделось, я ведь боялся обменять оставшиеся чеки на наличность, и, кроме того, надо было экономить, чтобы хватило на марки, когда кончу рассказ. Все равно забавно было следить за почтительным портье, который не знал, что у меня в кармане, когда я входил в гостиницу, было меньше 40 центов, а на счете в банке значился дефицит в 13 долларов. Свою последнюю десятку я галантно отдал Скотти при расставании, а Флинны и прочие, разумеется, поражались, отчего это я «не возьму такси, чтобы успеть к обеду» (4 доллара да еще чаевые).
Однако не довольно ли этой комедии на сюжет банкротства — ее, должно быть, в последние четыре года не раз играли повсюду в США.
Впрочем, я не дошел в ней и до половины. А именно: когда я сюда приехал, все мое белье состояло из пары пижамных брюк — и только. Наконец-то сегодня я смог их сменить, купив себе трусы и майку. Два своих платка и рубашку я стирал каждый вечер, но пижамные брюки приходилось носить не снимая, и я их презентую музею города Хендерсонвилля. Носки тоже подошли бы в качестве экспоната, только от них ничего не осталось, так как им пришлось нести двойную службу, вечерами заменяя мне шлепанцы. Смешнее всего был комментарий какого-то забулдыги в лавочке, где я покупал эль: «Эти мне городские пижоны, понаехали с Востока да лезут везде со своими миллионами. Лучше бы нам малость отвалили».

В мире там и сям найдется немало мест, куда, кажется, надо только добраться, чтобы оказалось, что это «города, начиненные сюжетами для рассказов», как те пять городов, о которых писал О. Генри , — вроде бы сию минуту что-то должно случиться, но это иллюзия, которой поддаются главным образом люди, лишенные возможности путешествовать. Невыразимой скукой может повеять от ковбойского салуна в Монтане, и от китайского квартала, и от лондонского Лимхауса — может, по той причине, что мы ожидали слишком многого; если ты переступил известный возраст, тебе скучно и на самой шумной танцульке, где все дышит юным весельем, а если ты этого возраста не переступил, скука тебя настигает и в гондоле, плывущей венецианскими каналами; приглашенные скучают на вечеринках в Голливуде, а притоны настоящего подпольного мира неинтересны тем, кого на эти вечеринки не приглашают. Точно так же скучным может оказаться парижское кафе, или ночная прогулка по живописной дороге, или скамья в саду ранним утром — ну, хватит, вот как раз свободная скамейка, присядем на нее, чтобы убедиться в своей правоте, а заодно и передохнуть.

Всю жизнь мне хотелось повидать настоящего крупного воротилу, правда, в детстве я видел одного из самых знаменитых, но был тогда слишком юн, чтобы понять, что он лыка не вяжет. Эта порода стала вымирать, когда начался XX век, и замены не нашлось, не считая Генри Форда, только Форд был весь чистенький, прилизанный: на снимках всегда красовался в обществе Эдисона и прочих деятелей, составляющих его команду, которая обеспечивает успех. Один за другим умерли и Морган, и Гарриман, а со всех их преемников, вместе взятых, не наскрести блеска, чтобы соперничать хоть с начинающей голливудской звездой.

Новость дали на полосе, отведенной деяниям великих мира сего, и поместили фотографию, на которой косоглазая девица держала за руку джентльмена, блиставшего четырьмя рядами зубов. Так, во всяком случае, получилось на снимке, и публике нравилось думать, что при всех своих миллионах те люди все равно уроды, так что все были удовлетворены. Редактор светских новостей занял целую колонку описанием миссис Ван Тайн, отправившейся в плаванье на «Аквитании» в голубом дорожном костюме из накрахмаленного войлока и очень идущей к этому наряду квадратной круглой шляпе.

С некоторого расстояния можно различить известный порядок там, где поначалу различался один хаос, — например, вглядевшись в жизнь довоенного города на Среднем Западе. То общество включало два-три немыслимо богатых, известных всей стране семейства, но иерархия начиналась не с них, скорее, помимо них. Верхнюю ступень заняли те, чьи предки кое-что с собой захватили, переселяясь с Востока, поэтому здесь наблюдались признаки достатка и культуры; далее шли семьи крупных торговцев, которые создали свое благополучие собственными руками, отпрыски «старых колонистов» 60-70-х годов, американцев, англичан, шотландцев или же людей немецкого и ирландского происхождения: почет им оказывался именно в этой последовательности, причем к ирландцам относились хуже, чем к другим, не столько из-за религиозных различий — французских католиков, к примеру, весьма почитали, — сколько из-за того, что еще там, на Востоке, ирландцы снискали себе нелестную репутацию причастностью к политической коррупции. Далее следовали преуспевающие «нувориши» — люди с туманным прошлым, загадочные и, пожалуй, не внушающие доверия. Как и многие другие наши общественные структуры, эта тоже рухнула, оказавшись в водовороте денежных афер, начавшихся вместе с войной.
Эта преамбула необходима, чтобы объяснить непостижимую для европейца и действительно непростую (социальную) взаимосвязь, существующую между четырнадцатилетней Глэдис Ван Шиллингер и Бэзилом Дюком Ли, который старше ее на год. Отец Бэзила происходил из достойного рода в штате Кентукки, но оказался невезуч, а его мать Элис Рилли выросла в семье оптовика-бакалейщика, причислявшего себя к «пионерам». Как отметил Таркингтон, об американских детях судят по семьям их матерей, так что Бэзил был «сынок Элис Рилли», в то время как Глэдис Ван Шиллингер…

Юность и армия

— Не трогай меня, — нервно вскрикнула она. — У тебя руки пропахли деньгами.
— Но губы-то нет, мама, — добродушно возразил он.

Скотти: «Когда мне было четыре года, у тебя появилась такая привычка меня шлепать».

Поездка в Конкарно, живописный морской городок. Прославился голубыми рыбачьими сетями: когда все цвета приобретают бриллиантовый оттенок, сверкая под лучами заката, это замечательно (Скотти).

Джимми и я целуемся с Мэри и Элизабет; я вывихнул ногу.

По случаю поста отказался от шпината.

Машина неслась по ведущей вверх дороге, догоняя убегающую линию горизонта, и Бэзилу подумалось, как бы ему понравилась эта поездка, окажись у него другие спутники или никаких спутников, как по-новому он бы тогда ощутил это ласковое покачиванье сиденья и бархат ночи, гасящей последние огни, которые еще чуть окрашивают ее своими отсветами. Скорость снова была предельной, и опять над ними открылся простор неба, а потом они полетели вниз с горы навстречу звукам далекого оркестра, которые доносил налетавший порывами ветер.

Когда я был маленький, мальчишки с моей улицы все еще были убеждены, что католики каждую ночь собираются в подвалах и учатся войне, чтобы сделать Пия IX американским диктатором.

Мы с нею любили посидеть за пианино и попеть вдвоем. Нам было лет по восемнадцать, и, когда в песенках попадались не совсем невинные слова — «будь моею», «ну, целуй же меня крепче», «жаркая страсть», — мы просто мычали что-то неразборчивое, чтобы скрыть свое смущение.

Дополнительные заметки

1865

По Пенсильвания-авеню с ее перерытыми тротуарами и буфетами, где сидели оплывшие жиром спекулянты, шла процессия тех, кто представлял слой фермерский и пролетарский, — они называли себя «Армией Потомака».
Линкольн устало перевернулся в своем новеньком гробу и подумал: хорошо хоть теперь его перестанет донимать эта мегера-жена. Все это было уродливо и жалко.

Аннотация романа
Для «Пост»
Мой удачный год

Эту историю нельзя рассказать без резких преувеличений. Если бы я попытался рассказать ее сдержанно и тонко, в духе Джозефа Конрада, получилась бы фальшь, потому что в этом рассказе все кипит и бурлит — назовите книгу грубой, неизысканной, это самое точное определение.

Першинг расстреливал за трусость в 1918 году.

Пьеса, в которой действуют куклы, — они растут и меняются с возрастом.
I акт. Детство кукол.
II акт. Кризисная пора в жизни кукол.
III акт. Куклы старше и мудрее людей.

О персонаже: ему и в голову не приходило, что он тоже кое за что отвечает.

У нее ведь прекрасно отлаженный механизм забывания. Оттого ее все и любят: не сердце, а просто гостиница, битком набитая постояльцами. Если бы она не умела забывать, в гостинице давно уж не осталось бы ни одного свободного номера.

Девушка в прозрачном зеленом дождевике — словно искусно подобранный профессионалом букет.

Дождливый день — все время такой звук, словно два автомата играют друг с другом в пинг-понг.

Роман, составленный из отрывочных эпизодов (Дос Пассос, Ромэн и др.), может получиться великолепным, но все равно в нем будут только эпизоды, а значит, это не вполне роман. Вы находитесь в обществе персонажа, пока он не надоел автору, после чего наступает разлука. В истинном романе вы никогда не расстаетесь с персонажем, вы словно бы живете с ним вместе; появляется глубина понимания этого человека.

Сюжет рассказа: какое-то укрытие или мешок, где персонаж находит все, что он в жизни терял.

Декабрь 1929 года, конец дня. Центральные кварталы Нью-Йорка и все его небоскребы еще сияют электрическим светом, но после пяти этаж за этажом начинают гаснуть окна, хотя отдельные ряды их еще долго горят в морозной тьме.

Весна; нигде ни единого сухого листика, потрескивающего под ногой, самый громкий звук — собачий лай, доносящийся из соседнего округа.

В рассказе у героя должно быть денег ровно столько, чтобы купить один костюм. А не так, чтобы собирать по частям свой гардероб. Ошибешься, выбирая ботинки или галстук, и этого уже не поправить.

Ну конечно, эти юнцы серьезнее, чем были мы, — они ведь из поколения, с детства видевшего собственных мамаш в подпитии.

В воздухе теперь веяло весной, и только весной, — слабый аромат вроде чуть слышного трепетания прошлогодних листьев.

Учеников в Гротон-колледже побуждают спать на кроватях из золота и мыться из-под платиновых кранов. Это их закаляет, и они с легким сердцем отказываются потом помогать бедным.

Типичные украшения квартиры в 1925 году: новый роман Джозефа Хергесхаймера и рулон цветной туалетной бумаги.

Вид с воздуха на наши южные штаты: мозаика бейсбольных полей, окруженных небольшими темными лесами.

Рассказ о тюрьме. Девушка, которая не выносит городскую жизнь, знакомится с выпущенным на свободу преступником. Помогает ему в краже, а когда он снова попадает за решетку, она туда следует за ним.

Записи периода работы над «Последним магнатом»

Выглядело это печально и нелепо, как пятидесятилетняя женщина, натянувшая цветные чулки по последней моде.

Мне кажется, большинству женщин свойственно надеяться; умение хранить надежду — их сильная сторона.

Настало позднее лето, пришедшееся на тот опасный возраст, когда ожидать от жизни уже нечего и пытаешься жить только настоящим, а если нет и настоящего, придумываешь его. (Не использовано ли?)

Начало августа — время опрометчивых романов, импульсивных и немотивированных преступлений. (Не использовано ли?)

Эрнест непременно протянет руку помощи тому, кто на скале стоит ступенькой выше, чем он сам.

Умно выраженное отрицание любой общепринятой идеи может оказаться бесценным.

Испытав такое состояние, когда тебе безразлично, погибнешь ты или уцелеешь, — так было и со мною, — трудно вернуться к жизни. Пример — Комптон Маккензи. Трудно вновь в себя поверить, ведь ты словно бы что-то в себе убил.

Моя романтическая мечта о прочности — ощутить себя воздушным змеем, которого крепко держат за веревочку, чтобы не унес ветер.

Но он так этого и не забыл, с ним так навсегда и осталась, возникая снова и снова, эта картина — окутанный сумерками город и медленно воспаряющая над ним девушка, которую подхватил и держит чудесный воздух и влечет вперед сама воплощенная золотая мечта, словно акцию, вдруг стремительно поднявшуюся, а все-таки ненадежную.

Двое молодых людей бросили свою службу — они были клерками в гостинице — и все лето жили на пособие по безработице (девять долларов в неделю), от зари до зари валяясь на пляже. Одному из них предложили работу на сорок долларов в неделю, но он отказался — ведь бездельничать было так чудесно. А старику цирюльнику, у которого был непорядок с головой, и со здоровьем, и с денежными делами, и — господи, с чем у него был порядок? — они сказали, чтобы проваливал с их дороги, да побыстрее.

Та крохотная доля чудесного, что перепадает нам раз-другой в жизни.

Такое чувство, точно бы перед нами без конца проходила доподлинная жизнь, схожая с кинолентой и заслуживающая внимания не больше, чем фильм.

И отправились на озеро понырять, проплыть по этой сказочной грани, отделяющей окутанный туманом мир воды от пропитавшегося сыростью небосвода.

Трагедия этих людей в том, что ничто в жизни не задело их по-настоящему глубоко.

В жизни слишком многое решается удачей, в драме слишком много зависит от судьбы.

Если кадр за кадром воспроизвести жизнь большинства из нас от первого до последнего вздоха, фильм не вызвал бы никаких иных чувств, кроме скуки и отвращения. Словно бы на пленке был не живой человек, а почесывающаяся обезьяна. Вам нравится, когда друзья показывают после ужина фильм о собственном ребенке или о своей последней поездке? Тоска смертная, правда?

Потом я увидел на катере Скотти в обществе прыщавого юнца и с горечью (или ревностью) убедился, что он ей нравится. Она находит в нем что-то живое.

Джон О'Хара постоянно пребывает в состоянии человека, только что понявшего, что мир скверно устроен. Медиум вечно выглядит так, словно с полчаса назад его крепко ударили и он еще не до конца опомнился. Нэнелли Дж. говорит, что он похож на идиота, которому кто-то дал прекрасную автоматическую камеру, и теперь он бродит по городу, не зная, что снимать.

Мои суждения весомы, потому что подкреплены опытом неудачника, суждения Эрнеста — потому что подкреплены опытом любимца судьбы. Нам с ним больше не о чем говорить.

Люди вроде Эрнеста и меня когда-то были очень впечатлительны и столько перевидали, что больно становилось при одном воспоминании. Люди вроде Эрнеста и меня рады всех и каждого сделать счастливыми, они изо всех сил к этому стремились. А потом люди вроде Эрнеста и меня взбунтовались и принялись наказывать других за глупость Люди вроде Эрнеста и меня…

Я не был умен не по годам, просто я был нетерпелив (или вечно торопился?).

Совет начинающим писателям: читайте Толстого, Маркса и Д. Г. Лоренса. А еще? Еще — читайте Толстого, Маркса, Д. Г. Лоренса.

Как писатель я стараюсь постичь все многообразие, скрытое в человеке, все зло, на которое он способен, но как личность я остерегаюсь таких крайностей. Не могу сказать о себе, что я безукоризнен, но рыцарствен, и, сколько помню, даже рыцари Круглого стола лишь стремились к этому.

«Сын Америки». Хорошо написанный невзыскательный роман ужасов, идея которого явно сводится к тому, что для общего блага хорошо, когда слабоумный негр утрачивает над собой контроль.

Страх объясняют ощущением, что ты беспомощен в этой ситуации, или поиском выгод в ней. Последнее возможно, но что касается первого… Придет день, когда никто не вспомнит о психоаналитиках, а книги Э.Х. будут читать как замечательные исследования психологии страха.

Литературная биография — самый лживый жанр. Это оттого, что не существовало китсовского мироощущения до Китса, как до Линкольна не существовало линкольновского образа мысли.

Комплекс неполноценности возникает всего лишь из ощущения, что ты не смог сделать всего, на что способен, — «пьянство» Эрнеста было просто формой такого комплекса.

Я последний романист, других теперь не будет долго.

Проблемы. Большинство проблем легко решается в начальной своей стадии, и многие твои проблемы как раз находятся в стадии зарождения. Они возникают не настолько неожиданно, чтобы не успеть и глазом моргнуть. Жизнь осложняется с женитьбой, она усложняется из-за денег или еще чего-нибудь, а когда она становится и вправду сложна, разрешение трудностей решительно невозможно, если не считать самого простого разрешения, которое представляет могила.

У Достоевского не существует того, что принято называть «второстепенными» персонажами.

Девушке подобает смирение, как раз его-то и недостает Вулфу, Сарояну, Шлесинджеру, и меня это гнетет точно так же, как беспросветная мрачность О'Хары.

Назначение прозы — пробудив страстное любопытство, потом неожиданно удовлетворить его со всей щедростью. Разве не того же самого мы ждем от всех, с кем сталкиваемся?

«Ночь» ближе к кульминации становится не так интересна из-за того, что там нет диалога. Глаз ищет его и пропускает важные места, ведь предпочитают, чтобы персонажи раскрывались не в ходе авторского исследования, как бы препарирующего их, а — как это у меня и бывает — в своих поступках, логично вытекающих из всего предшествующего. Тем важнее становится точный эмоциональный расчет.

Это вроде бы как «Повесть о двух городах», которую написал Эрнест, хотя такое сравнение и не слишком удачно. Я хочу сказать, что это, в сущности, довольно поверхностная книга, которая, однако, содержит в себе столько же глубоких вещей, как «Ребекка».

Хочу создавать сцены пугающие и не поддающиеся имитации. Не стараюсь, чтобы современники понимали меня столь же легко, как Эрнеста, о котором Гертруда Стайн сказала, что он уже сейчас становится достоянием музеев. Убежден, что я достиг большего и обеспечу себе скромное бессмертие, если сумею поддерживать свой уровень.

Действие есть персонаж.

Афоризмы

Совещания не родили ни одной великой мысли, но похоронили некоторое число идиотских.

Уметь писать — то же, что уметь плавать под водой, не задыхаясь.

Покажите мне героя, и я напишу трагедию.

Так легко быть любимым; так трудно любить.

Вычеркивайте все восклицательные знаки. Ставить восклицательный знак — все равно что смеяться собственной шутке.

Одна девушка может быть хорошенькой, но дюжина девушек — это всего лишь хор.

Способность удерживать в сознании две противоположные идеи, ничуть этим не смущаясь, есть признак зрелого интеллекта.
Пробным камнем первоклассного интеллекта является способность удерживать в уме две противоположные идеи одновременно и все-таки сохранять возможность действовать.

Никогда не было хорошей биографии хорошего романиста. Ее не могло быть. В нем самом слишком много людей, если он действительно хороший писатель.

Джаз — это не стиль музыки, джаз — это стиль жизни.

В настоящих ночных потемках человеческой души всегда три часа утра.

Бейсбол: детская игра, в которую играют несколько дюжин неграмотных мужчин.

Талант — способность воплотить то, что ты сознаешь. Другого определения таланта дать нельзя.

Очень мало что имеет значение, а большого значения не имеет ничто.


Оригинальный текст: Notebooks, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод А. Зверева

Яндекс.Метрика