Ф. Скотт Фицджеральд
Эмоциональное банкротство


– Опять этот чокнутый с подзорной трубой! – сказала Жозефина. Лилиан Хэммел оторвала спину от кружевной диванной подушки и подошла к окну. – Стоит в глубине комнаты, и нам его не разглядеть! Подсматривает за окнами над нами!

Подглядывающий находился в доме на другой стороне узкой 68-й улицы и не подозревал, что с недавних пор ученицы подготовительной школы мисс Траби знали о его увлечении, но относились к нему равнодушно. Они даже вычислили его – это был ничем не примечательный, вполне благопристойного вида молодой человек с портфельчиком, каждое утро в восемь выходивший из дома – вовсе, казалось, и не подозревавший, что через дорогу от него находится женская школа.

– Что за отвратительный тип! – сказала Лилиан.

– Да все они одинаковые, – ответила Жозефина. – Бьюсь об заклад, что едва ли не каждый мужчина из наших знакомых занялся бы тем же самым, будь у него телескоп и свободный вечер. Могу поспорить, что уж Луи Рэнделл бы – точно!

– Жозефина, а он и правда собирается ехать за тобой в Принстон? – спросила Лилиан.

– Да, милая!

– А ему не кажется, что это уж чересчур?

– Ничего, он справится! – уверила его Жозефина.

– А Пол не разозлится?

– Мне ещё об этом думать? Я в Принстоне знаю всего с полдюжины парней, так что если там будет Луи, то у меня будет, по крайней мере, один хороший партнер на танцах – в нем я уверена! У Пола слишком маленький рост, да и танцор он неважный.

Не то чтобы Жозефина была очень высокой; её рост точь-в-точь подходил для её семнадцати лет, а красота чудесным образом расцветала день за днем, становясь всё более насыщенной и горячей. Год назад на неё всего лишь пристально смотрели, за год до этого едва удостаивали взглядом – а сегодня у людей при взгляде на неё захватывало дыхание! Было совершенно очевидно, что в следующем году в Чикаго появится эффектная дебютантка – даже несмотря на тот факт, что Жозефина была эгоисткой, гонявшейся не за популярностью, а за конкретными мужчинами. И если Жозефина всегда приходила в себя, то мужчины часто так и не излечивались: количество писем, получаемых ею ежедневно из Чикаго, Нью-Хейвена и с пограничной Йельской батареи, в среднем равнялось дюжине.

Стояла осень 1916 года; в воздухе совершенно отчетливо слышался гром далеких пушек. Когда два дня спустя две девушки отправились на бал в Принстон, с собой в дорогу они взяли «Стихотворения Алана Сигера», и тайком в киоске на вокзале приобрели журналы «Смарт сет» и «Сочные рассказы». По сравнению с нынешними семнадцатилетними девушками Лилиан Хэммел была совершенно невинной, ну а Жозефина Перри была из тех, чей образ прославлен в веках.

В дороге они так ничего и не прочитали, если не считать нескольких любовных эпиграмм с началами вроде: «Зенщина, которой тридцать…». В поезде было много народу, остановок было мало, из вагонных коридоров доносились звуки оживленных бесед. В поезде ехали очень юные девушки в состоянии вежливо скрываемого ужаса; сильно скучавшие в душе девицы, уже отпраздновавшие свой двадцать пятый день рождения; некрасивые девчонки, явно не подозревавшие, что их ждет; ехали и небольшие, уверенные в себе компании, направлявшиеся, казалось, прямо-таки в дом родной.

– Говорят, там совсем не так, как в Йеле, – сказала Жозефина. – Всё не так тщательно подготовлено. Никто не таскает тебя туда-сюда, из одних гостей в другие, как принято в Йеле…

– Ах, разве можно забыть ту нашу изумительную весеннюю поездку?! – воскликнула Лилиан.

Они обе вздохнули.

– По крайней мере, там будет Луи Рэнделл! – произнесла Жозефина.

И в том, что там будет Луи Рэнделл, не могло быть никаких сомнений. Жозефина сочла возможным пригласить его сама, пренебрегая формальностями и не даже не сказав об этом своему кавалеру из Принстона. Кавалер же, который в этот самый миг мерил шагами платформу, как и множество других молодых людей, скорее всего, воображал, что это именно он – радушный хозяин. Но он заблуждался; хозяином в данном случае была Жозефина: даже ехавшая с ней Лилиан была приглашена другим питомцем Принстона, по имени Мартин Манн, которого заботливо подсунула ей Жозефина. «Прошу тебя, пригласи её, – написала ему она. – Тогда мы сможем видеться часто, потому что тот человек, который меня пригласил, не очень-то мной увлечен, так что возражать не станет».

Но Пол Демпстер был как раз увлечен, да так сильно, что, едва поезд подкатил к зданию вокзала, Пол так сильно вдохнул, что едва не упал в обморок. Уже год он был верным поклонником Жозефины – а её интерес к нему уже давно угас – и судить её объективно он уже не мог; для него же она превратилась в проекцию его собственных грёз, в лучезарный и туманный огонь.

Но глазам сошедшей с поезда Жозефины никакой туман не мешал. Она немедленно ринулась к Полу, словно желая поскорее покончить с этим и очистить палубу для других, более важных, жизненных действий.

– Я прямо трепещу от восторга! Так мило, что ты меня пригласил! – слова, известные с незапамятных времен, но всё ещё действующие, несмотря на прошедшие пятнадцать лет.

Она цепко ухватила его за руку, постаравшись поудобнее устроить его ладонь в своей, словно желая соединить эти ладони навеки.

– Могу поспорить, что ты совсем не рад меня видеть, – прошептала она. – Уверена, что ты обо мне и не вспоминал! Знаю я тебя!

Этот элементарный трюк погрузил Пола Демпстера в смущенное и счастливое оцепенение. Снаружи он выглядел на свои девятнадцать, но внутри этой оболочки ещё бродила юность.

Он смог лишь хрипло сказать в ответ:

– Ни в коем случае! – А затем: – У Мартина лабораторка по химии. Мы договорились встретиться в клубе.

Толпа молодежи медленно заполонила ведущие вверх ступени у подножия арки Блэра, словно расплываясь в осенних грезах и разбрасывая ногами желтые листья. Они медленно двигались между полосками дерна под вязами и аркадами, выдыхая клубы пара, в холодный вечер, стремясь за мечтой, казавшейся совсем близкой, словно ещё чуть-чуть – и счастье окажется у них в карманах.

Все уселись перед большим камином в клубе «Уизерспун»; среди клубов, которыми славен Принстон, этот обладал самым обширным зданием. Мартин Манн, кавалер Лилиан, был тихим, симпатичным парнем, которого Жозефина несколько раз видела, но в плане чувств так и не исследовала. А сегодня, когда из фонографа доносилась мелодия «Туда, под тенистые пальмы» и приглушенный оранжевый свет разливался над сидевшими в большом зале то тут, то там компаниями – казалось, он нес снаружи атмосферу бесконечных обещаний – Жозефина взглянула на Мартина оценивающим взглядом. Внутри неё поднялась знакомая волна любопытства; в разговоре с Полом она стала отвечать невпопад. Но Пол, всё ещё купаясь в волнах теплого очарования после прогулки со станции, ничего не замечал. Ему было невдомек, что ему уже бросили его кость; больше никакого особого внимания ему не полагалось. Отныне у него была другая роль.

В тот самый миг, когда все собрались идти переодеваться к ужину, все вдруг заметили незнакомую личность, только что вошедшую в клуб и остановившуюся у входа; личность обводила всё вокруг слегка удивленным взглядом и держалась, конечно, не непринужденно, но явно ни капельки не стесняясь. Юноша был высокого роста, с длинными ногами танцора, а его лицо походило на мордочку умудренного опытом хорька, которому любой курятник был по плечу.

– Ах, да это же Луи Рэнделл! – изумлённым тоном воскликнула Жозефина.

Некоторое время она, как бы против своей воли, поговорила с ним, а затем стала представлять его всем присутствующим, шепнув Полу между делом: «Это парень из Нью-Хейвена. Я и подумать не могла, что он приедет сюда вслед за мной!».

Рэнделл сел на стул и спустя несколько минут уже казался своим среди гостей. Он обладал непринуждённой манерой держаться и острым умом; в душу Пола не закралось никаких мрачных подозрений.

– А, кстати, – произнес Луи Рэнделл. – Я тут подумал – где бы мне переодеться? Чемодан я пока что оставил за дверью…

Последовала пауза. Жозефину, по-видимому, всё это ничуть не интересовало. Тишина понемногу становилась натянутой, и Полу ничего не оставалось делать, как предложить:

– Если хочешь, можешь переодеться в моей комнате.

– Мне не хотелось бы тебя стеснять!

– Ничего страшного!

Жозефина вскинула брови и посмотрела на Пола, снимая с себя всякую ответственность за подобную мужскую бесцеремонность; затем Рэнделл спросил:

– Ты живешь недалеко отсюда?

– Совсем рядом.

– Просто я на такси, так что могу подвезти и тебя, если ты хочешь переодеться – а ты мне покажешь дорогу. Мне бы не хотелось тебя стеснять!

Повторение этого двусмысленного заявления выглядело так, словно Пол вполне мог рассчитывать, что его без предисловий могут выставить с вещами на улицу. Он неохотно встал; он не слышал, как Жозефина прошептала Мартину Манну: «Прошу тебя, только никуда не уходи!». Но Лилиан услышала, хотя и никак не отреагировала. Они с Жозефиной никогда не играли друг против друга на любовном поле, вот почему они оставались задушевными подругами так долго. Когда Луи Рэнделл и его невольный благодетель удалились, она извинилась и ушла наверх переодеваться.

– Покажи мне, пожалуйста, клуб, – попросила Жозефина. Она чувствовала знакомое волнение: напряженно забился пульс, а щеки горели, словно электрический обогреватель.

– Здесь у нас отдельные столовые… – пояснял Мартин, водя её по зданию… – Тут – биллиардная… Вон там – корты для сквоша… Здесь – библиотека, зал построили по образцу  какого-то там цустерианского монастыря – в Индии, что ли, или ещё где-то… Здесь… – он открыл дверь и заглянул внутрь, – кабинет президента клуба, но я не знаю, где тут включается свет.

Жозефина вошла внутрь, негромко рассмеявшись.

– Тут очень уютно, – сказала она. – Совсем ничего не видно. Ой, что это такое? Скорее иди сюда, спаси меня!

Когда несколько минут спустя они вышли в коридор, Мартин торопливо приглаживал волосы.

– Ты – чудо! – сказал он.

Жозефина ни с того, ни с сего негромко цокнула языком.

– Что такое? – спросил он. – Почему ты так странно на меня смотришь?

Жозефина промолчала.

– Я сделал что-нибудь не так? Ты рассердилась? Ты выглядишь так, словно только что увидела привидение, – сказал он.

– Ты ничего не сделал, – ответила она и через силу добавила: – Ты был… очень милый. – Она вздрогнула. – Покажешь мне мою комнату, ладно?

«Как странно! – думала она. – Он такой привлекательный, но мне совсем не понравилось с ним целоваться. В первый раз в жизни я  вообще ничего не почувствовала! Даже с теми, кто мне не особенно нравился, было не так… Мне часто становилось с ними скучно потом… Но раньше этот самый момент всегда для меня что-то значил!».

Это происшествие огорчило её гораздо больше, чем она ожидала. Это был всего лишь второй в её жизни бал, но никогда – ни до, ни после – не получала она так мало удовольствия от танцев. Ещё никогда её не приглашали так много и с таким энтузиазмом, но внутри она чувствовала себя так, словно погрузилась в какой-то сон, который постоянно обрывался и начинался вновь. Сегодня мужчины казались ей манекенами, а не личностями; студенты из Принстона, студенты из Нью-Хейвена, незнакомые мужчины, старые поклонники – все казались статичными, словно чучела. Она задумалась о том, не появилось ли у неё на лице то самое, коровье, выражение, которое она столь часто замечала на лицах молчаливых и апатичных девиц?

«Я не в настроении, – сказала она себе. – Я всего лишь устала!».

Но на следующий день, за завтраком, всем было очень весело, энергия била через край, а ей вдруг показалось, что она выглядит гораздо менее живо, нежели дюжина девиц, томно хваставшихся, что в эту ночь они так и не сомкнули глаз. После футбольного матча она из чувства раскаяния пошла к станции в компании Пола Демпстера, пытаясь подарить ему хотя бы остаток выходных, как подарила ему их начало.

– Ну почему ты не хочешь пойти сегодня вечером с нами в театр? – взмолился он. – Я ведь писал тебе об этом в письме! Мы все вместе должны были ехать в Нью-Йорк, в театр!

– Потому что, – терпеливо объяснила она, – мы с Лилиан должны вернуться в школу не позже восьми. Только при этом условии нас вообще сюда отпустили!

– Черт возьми! – сказал он. – Могу поспорить, что сегодня вечером ты собралась куда-нибудь с этим Рэнделлом!

Она с презрением отвергла это предположение, но Пол вдруг понял, что Рэнделл с ними ужинал, Рэнделл спал на его кушетке,  Рэнделл – пусть на игре он и сидел на йельской стороне стадиона – непостижимым образом и сейчас всё ещё продолжал находиться здесь, рядом с ними!

И именно с ним Пол встретился глазами в последний миг, когда поезд отходил от перрона.

Он очень любезно поблагодарил Пола и пригласил его остановиться у него, если Пол когда-нибудь окажется в Нью-Хейвене.

Как бы там ни было, но если бы несчастный принстонский студент своими глазами увидел сцену, произошедшую час спустя на перроне Пенсильванского вокзала, то ему стало бы немного легче, поскольку теперь горький спор пришлось вести уже самому Луи Рэнделлу:

– Но почему бы не попытаться? Ваша «дуэнья» всё равно не знает, во сколько вы должны вернуться!

– Зато мы знаем!

Когда он, в конце концов, смирился с неизбежным и удалился, Жозефина вздохнула и повернулась к Лилиан.

– Где мы встречаемся с Уолли и Джо? В «Ритце»?

– Да. И надо торопиться! – ответила Лилиан. – Представление в «Варьете» начинается в восемь!

II

Так всё и продолжалось почти целый год – игра велась с отточенным мастерством, но без прежнего огня и энтузиазма; до восемнадцати Жозефине оставался всего лишь месяц. Однажды вечером, во время каникул в честь Дня благодарения, Жозефина с Лилиан сидели в ожидании ужина в библиотеке дома Кристины Дайсер, невдалеке от Грамерси-Парк, и Жозефина сказала Лилиан:

– Я всё время думаю, что ещё год назад я бы сидела, как на иголках. Новое место, новое платье, знакомства с новыми мужчинами…

– Милая, ты слишком много вращалась в обществе. Ты просто пресытилась!

Жозефина гневно возмутилась:

– Ненавижу это слово, и вообще это неправда! Мне в этом мире ничего, кроме мужчин, не надо, и ты об этом очень хорошо знаешь. Но теперь они стали совсем не те… Что смешного?

– А когда тебе было шесть лет, они были другими?

– Да, другими! В них было гораздо больше чувств, когда мы играли в «море волнуется» – даже в еврейчиках, которых пускали в дом с черного хода. Ребята в танцевальной школе казались такими интересными; все были такие милые! Я часто задумывалась, что бы я почувствовала, если бы могла целоваться со всеми, и иногда это было просто чудесно. А затем появились Трэвис, и Тони Харкер, и Ридж Саундерс, и Ральф, и Джон Бейли, и тогда я, наконец, начала понимать, что это ведь всё я сама, а не они! Они были никто, большинство из них никакие не герои, неопытные и нисколько не такие, как я мечтала. Их можно было брать голыми руками. Пусть это и звучит высокомерно, но это правда!

Она на мгновение умолкла.

– Вчера в постели я размышляла о мужчине, которого я могла бы по-настоящему полюбить, и получилось, что он должен быть не такой, как все, кого я знаю. Я хорошо знаю, чем он должен обладать. Он не обязательно должен быть красив, но должен хорошо выглядеть; с хорошей фигурой, сильный. Ещё он должен занимать положение в обществе, либо не должен вообще придавать этому значения; надеюсь, ты меня понимаешь? Он должен быть лидером, а не быть, как все. Он должен обладать чувством собственного достоинства, но и страстью тоже, у него должен быть большой жизненный опыт, чтобы я считала, что всё, что он говорит или думает – верно. И всякий раз, когда я стану на него смотреть, у меня должно  замирать сердце, как случается изредка, когда я вижу нового мужчину. Но с ним это должно происходить вновь и вновь, при каждом взгляде – всю жизнь!

– И ты, конечно, хочешь, чтобы он был в тебя влюблен? Вот чего бы мне хотелось в первую очередь!

– Само собой, – рассеянно сказала Жозефина. – Но главное для меня – чтобы я была всегда уверена, что люблю его. Любить гораздо интереснее, чем быть кем-то любимой.

В коридоре за дверью послышались шаги, и в комнату вошёл мужчина. Это был офицер в форме французской авиации: облегающий мундир небесно-голубого цвета, сияющие в свете ламп, как зеркала, высокие шнурованные ботинки и ремень. Он был молодой, сероглазый – взгляд его, казалось, устремлялся вдаль, а над губами торчали красновато-коричневые усики военного. Слева на груди у него красовались в ряд цветные орденские ленточки, на рукавах были золотистые полоски, а в петлицах – крылышки.

– Добрый вечер! – учтиво произнес он. – Мне сказали, что нужно идти сюда. Надеюсь, я не помешал?

Жозефина не могла даже пошевелиться. Она осматривала его с ног до головы, и чем дольше она на него смотрела, тем ближе он ей казался, всё более затмевая собой всю окружающую обстановку. До неё сначала донесся голос Лилиан, а затем голос офицера, произнесший:

– Моя фамилия Дайсер; я – кузен Кристины. Не возражаете, если я закурю?

Садиться он не стал. Прошелся по комнате, полистал какой-то журнал – не делая вид, что не замечает их присутствия, а словно стараясь из вежливости не помешать их разговору. Заметив, что воцарилась тишина, он сел за столик рядом с ними, сложил руки и улыбнулся.

– Вы служите во французской армии? – отважилась спросить Лилиан.

– Да, я только что из Европы, и мне здесь очень нравится.

Жозефина заметила, что он совсем не выглядел довольным. Он выглядел так, словно ему очень хотелось сейчас же куда-нибудь сбежать, но бежать было некуда.

Впервые в жизни она не чувствовала себя уверенно. Ей было совершенно нечего ему сказать. Она надеялась, что пустота, которую она ощутила сразу же после того, как её душа внезапно устремилась к его прекрасному образу, не отразилась у неё на лице. Она заставила себя улыбнуться и вспомнила, как однажды, давным-давно, Трэвис Де-Коппет пришёл на урок танцев в дядюшкином «взрослом»  плаще – и ей неожиданно показалось, что перед ней – настоящий мужчина из высшего света. Также и теперь – долгая война за океаном нас почти не затронула, если не считать того, что нам на время пришлось довольствоваться лишь собственными гаванями – и эта война уже превратилась в легенду, и стоявший сейчас перед Жозефиной человек, казалось, шагнул сюда прямо из какой-то огромной книги сказок с алым переплетом.

Она обрадовалась, когда прибыли остальные участники ужина и комната наполнилась людьми – незнакомцами, с которыми, в зависимости от того, чего они заслуживали, можно было болтать, смеяться или зевать прямо в лицо. Девушек, порхавших вокруг капитана Дайсера, она презирала, но восхищалась им самим – даже взмахом ресниц он не показывал, нравится ли ему это внимание. Ей особенно не нравилась высокая, ухватистая блондинка, которая как бы в рассеянности взяла его за руку; ему надо было бы тут же смахнуть платком все следы такого кощунства по отношению к его безупречности.

Они пошли ужинать; он сидел далеко от неё, и она была этому рада. Она видела лишь его синюю манжету над столом, когда он протягивал руку за бокалом, но у неё было такое ощущение, что здесь находятся лишь они вдвоем – пусть он об этом даже и не подозревает!

Сидевший рядом с ней мужчина поделился необязательной информацией о том, что он – герой:

– Это кузен Кристины, он вырос во Франции и пошёл служить добровольцем в самом начале войны. Его сбили в тылу у немцев, но он сбежал, спрыгнув с поезда на полном ходу. Об этом много писали в газетах. Думаю, сюда он приехал ради какой-то пропаганды… И ещё он отличный наездник. Все от него без ума!

После ужина она тихо сидела, не вмешиваясь в разговоры мужчин, упорно желая, чтобы он к ней подошёл. Ах, она будет такой милой, она не станет высказывать не любопытства, ни сентиментальности, не станет расспрашивать о его подвигах, не станет делать ничего, что наверняка успело ему наскучить с тех самых пор, как он вернулся домой, и заставляло его чувствовать себя неудобно. До неё доносились обрывки разговоров:

– Ах, капитан Дайсер… Правда ли, что немцы пытают всех пленных канадских солдат… Как вы думаете, сколько еще продлится война… Ах, оказаться в тылу врага… А вам было страшно...  – Затем раздался низкий мужской голос, рассказывавший ему о войне, периодически затягиваясь сигарой: – Как мне кажется, капитан Дайсер, ни один из противников не может победить. Поразительно: они боятся друг друга!

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он к ней подошёл, но это случилось в самый благоприятный момент, когда освободился стул рядом с ней.

– Мне уже давно хотелось поговорить с самой прекрасной девушкой! Я весь вечер этого ждал; так долго тянулось это время…

Жозефине захотелось прижаться к блестящей коже его портупеи, и даже более того – ей захотелось, чтобы его голова вдруг очутилась у неё на коленях. Всю свою жизнь она ждала именно этого момента. Она отлично знала, чего хочет он, и она ему это дала; это были не слова, а теплая и восхищенная улыбка – улыбка, говорившая: «Я – твоя, стоит тебе лишь попросить; ты меня покорил». Эта улыбка знала себе цену, потому что её красота говорила за двоих, выражая всю грядущую радость, переполнявшую их обоих.

– Кто же ты такая? – спросил он.

– Я – просто девушка.

– А я подумал, что ты – цветок! Я думал – и зачем они усадили тебя на стул?

Вив ля Франс! – с наигранной скромностью ответила Жозефина. И уставилась ему на грудь. – А марки ты тоже собираешь? Или только монетки?

Он рассмеялся.

– Приятно вновь увидеть настоящую американскую девушку! Я ждал, что меня посадят за столом хотя бы напротив, чтобы я мог на тебя смотреть!

– Я видела только твои манжеты.

– А я – твою руку. По крайней мере, я… Ну да, я так и подумал – это был именно твой зеленый браслет!

Позже он спросил:

– Ты сможешь уделить мне хотя бы один вечер?

– Не всё так просто. Я ведь пока в школе учусь.

– Ну, тогда можно встретиться днем. Мне бы хотелось сходить куда-нибудь потанцевать, послушать новые мелодии. Последняя новинка, которую я слышал – это «Поджидая Роберта И. Ли».

– Няня её часто напевала, укладывая меня спать!

– Так когда ты сможешь?

– Боюсь, что тебе придется устроить так, чтобы нас всех пригласили к вам в гости. Твоя тетка, миссис Дайсер, очень строга.

– Да, я всё время забываю, – согласился он. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – сказала она, прибавив себе лишний месяц.

На этом их прервали, и вечер для неё окончился. Все остальные юноши были в смокингах и выглядели на фоне стяга его формы, словно участники похоронной процессии. Некоторые из них оказывали настойчивые знаки внимания Жозефине, но сейчас она могла думать лишь о небесно-голубом мундире, и ей хотелось остаться наедине с собой.

«Вот оно, наконец-то!» – шептал её внутренний голос.

И весь остаток вечера, и весь следующий день она провела, словно в трансе. Ещё один день, и она его увидит – ещё сорок восемь часов, сорок, тридцать… Само слово «пресыщение» вызывало у неё смех; она ещё никогда не ощущала такого волнения, никогда ещё так не ждала. Сам блаженный день был словно окутан дымкой, состоявшей из волшебной музыки, зимних комнат с приглушенным светом, автомобилей, где её дрожащая коленка прижималась к его высоким форменным ботинкам со шнуровкой. Они танцевали, и она гордилась взглядами, которые следовали за ними; она гордилась им даже тогда, когда он танцевал с другой девушкой.

«Он может счесть, что я слишком молода, – с тревогой подумала она. – И тогда он ничего мне не скажет. А если скажет, то я брошу всё, я убегу с ним хоть сегодня!».

На следующий день начались занятия в школе, и Жозефина написала домой:

Дорогая мама!
Могу ли я провести часть каникул в Нью-Йорке? Кристина Дайсер пригласила меня на неделю к себе в гости, и в таком случае у меня еще останется целых десять дней, которые я проведу в Чикаго. Главная причина – в театре «Метрополитен» ставят вагнеровское «Кольцо Нибелунга», и если я поеду домой прямо сейчас, то посмотрю лишь «Золото Рейна». Кроме того, я заказала здесь пару вечерних платьев, и они ещё не готовы…

Ответ пришёл очень быстро:

… потому что, во-первых, получится, что ты не будешь дома в свой восемнадцатый день рождения, и твоему отцу это не понравится, поскольку это будет первый день рождения, который ты проведешь не с нами; во-вторых, я не знакома с Дайсерами; в-третьих, я решила устроить в честь тебя небольшой прием, так что мне понадобится твоя помощь; и, наконец, я не верю, что ты написала мне о настоящих причинах. На рождественской неделе в «Гранд-Опера» в Чикаго ставят…

А капитан Эдвард Дайсер тем временем посылал цветы и короткие вежливые записочки, которые звучали для неё, словно переводы с французского. Она смущалась, отвечая на них,  поэтому ответы она составляла на модном жаргоне. Французское образование и годы, проведенные на войне в то время, когда Америку кружил водоворот «века джаза», сделали так, что он, хотя ему и было всего лишь двадцать три, казался представителем другого, более церемонного, более  учтивого поколения. Ей было интересно, что бы он сказал насчет вяло-экзотических персонажей вроде Трэвиса Де-Коппета, Бука Чаффи или Луи Рэндалла? За два дня до начала каникул он написал ей, спрашивая, когда отходит её поезд на запад. Это уже было что-то, и семьдесят два часа она провела, думая лишь об этом, не в силах сконцентрироваться на куче рождественских приглашений и неотвеченных писем, на которые она собиралась ответить перед отъездом. Но в день отъезда Лилиан принесла ей номер «Городских сплетен», который, судя по его потрепанному виду, уже успел погулять по школе; в журнале была отмечена следующая заметка:

Говорят, что один почтенный папаша из Такседо, слегка разгневанный выбором супруга, который совершила его старшая дочурка, отнесся с тем же чувством к тому факту, что единственную оставшуюся у него доченьку стали все чаще замечать в компании одного молодого человека, только что вернувшегося героем из французской армии.

Капитан Дайсер не пришел её провожать. Он даже не прислал цветов! Лилиан, любившая Жозефину, как саму себя, расплакалась в купе, и Жозефина её утешала, приговаривая:

– Милая, послушай: мне ведь всё равно! Разве можно на что-то надеяться, пока мы с тобой учимся в школе? Всё в порядке!

Но и спустя несколько часов после того, как уснула Лилиан, уснуть она не смогла.

III

Восемнадцать лет… Это означало так много: «Когда мне исполнится восемнадцать, я смогу…», и «Пока девушке не исполнится восемнадцать….», и «Когда тебе будет восемнадцать, ты станешь думать совсем иначе».

Последнее, по крайней мере, было правдой. О полученных на каникулах приглашениях Жозефина теперь думала, словно о просроченных счетах. Она рассеянно сосчитала их, как всегда делала раньше: двадцать восемь балов, девятнадцать обедов и спектаклей, пятнадцать вечеринок и приемов, дюжина завтраков, несколько случайных приглашений, от раннего завтрака в йельском «Хоровом клубе» и вплоть до прогулки на санях в Лейк-Форрест; всего получилось семьдесят восемь, а если считать и небольшой прием, который она устраивала сама, то семьдесят девять. Семьдесят девять обещаний радости, семьдесят девять предложений хорошо провести время с друзьями … Набравшись терпения, она села, выбирая, взвешивая,  спрашивая совета у матери в случае сомнений.

– Ты выглядишь бледной и усталой, – сказала мать.

– Я чахну. Меня увлекли и бросили!

– Ну, ты не будешь долго горевать. Уж я-то знаю свою дочку! Сегодня вечером на танцах в «Лиге юных женщин» ты встретишь множество изумительных мужчин.

– Нет, мама! У меня осталась лишь одна надежда – выйти замуж. Я со временем привыкну его любить, нарожаю ему детишек, научусь почесывать ему спину…

– Жозефина!

– Я знаю сразу двух девушек, которые вышли замуж по любви, а потом рассказывали мне, что им приходится чесать мужьям спину и отправлять белье в стирку! Но я готова через это пройти, и чем раньше, тем лучше.

– Любая девушка иногда бывает в таком настроении, – с ободряющей улыбкой сказала мать. – До свадьбы у меня было три или четыре поклонника, и мне совершенно искренне нравился каждый – и ничуть не меньше, чем остальные. У каждого были определенные качества, которые мне нравились, и это беспокоило меня так долго, что все стало казаться лишенным смысла; с таким же успехом я могла бы выбрать с помощью «эни-бени-рабе!». А затем в один из дней, когда мне было одиноко, за мной заехал твой отец, чтобы покатать на автомобиле, и с того самого дня у меня уже не оставалось никаких сомнений. Любовь совсем не такая, как пишут в книгах.

– Но она именно такая! – мрачно ответила Жозефина. – По крайней мере, для меня – всегда такая.

Впервые в жизни ей показалось, что в обществе других девушек ей будет спокойнее, чем наедине с мужчиной. Разговоры стали утомлять её с первой же фразы; сколько же разговоров она уже выслушала за эти три года? Новые мужчины обращали на себя внимание, пробуждая интерес, их представляли, и она развлекалась тем, что доводила их до состояния отчаяния скучными ответами и блуждающим взглядом. Древние поклонники благосклонно наблюдали за метаморфозой, испытывая признательность за наконец-то представившуюся им краткую передышку. Жозефина обрадовалась приближающемуся окончанию этих каникул. Возвращаясь с завтрака в один из серых дней – в первый день нового года – она подумала, что в кои-то веки ей приятно думать о том, что она совершенно ничем не занята до ужина. Сбросив в прихожей галоши, она, как заворожённая, уставилась на нечто, лежавшее на столе и показавшееся ей поначалу видением, порожденным её собственным воображением. Это была визитная карточка, только что извлеченная из портмоне. На ней было написано: «МИСТЕР ЭДВАРД ДАЙСЕР».

И тут же весь мир пришёл в движение, всё вокруг ослепительно закружилось и затем остановилось, превратившись в какой-то новый мир. Прихожая, где он только что был, вдруг завибрировала; она представила его стройную фигуру на фоне открытой двери и стала думать о том, как он стоял здесь, держа в руках шляпу и трость. Находившийся за дверями Чикаго,  пропитанный его присутствием, стал казаться, как и прежде, зовущим к наслаждениям. Она услышала, как зазвонил телефон в холле внизу, и, даже не снимая шубку, побежала к аппарату.

– Алло!

– Позовите, пожалуйста, мисс Жозефину.

– Ах, привет!

– Привет… Это Эдвард Дайсер.

– Я нашла твою карточку.

– Мы с тобой, видимо, чуть-чуть разминулись.

Что значат слова, если сами их звуки окрыляют и заставляют замирать сердца?

– Я приехал всего на один день. К сожалению, сегодня вечером я должен ужинать с людьми, к которым приехал в гости.

– А ты можешь прийти сейчас?

– Как скажешь.

– Тогда приходи скорей!

Она бросилась наверх, чтобы надеть другое платье, и впервые за несколько недель ей захотелось петь. Она стала напевать:

А где же мои туфельки?
Новые, красивые, серенькие туфельки?
Ведь я оставила их здесь,
Но, кажется… Ах, черт возьми…

Переодевшись, она вышла на лестницу; зазвонил звонок внизу.

– Не обращайте внимания! – крикнула она горничной. – Я сама открою!

Она открыла, и перед ней оказались мистер и миссис Уоррен Диллон. Это были старые друзья семьи, но на этих рождественских каникулах они так и не виделись.

– Жозефина! Мы пришли повидаться с Констанцией, но надеялись увидеть хоть ненадолго и тебя; тебя ведь никогда не бывает дома…

Ошеломленная, она провела их в библиотеку.

– Во сколько должна прийти сестра? – спросила она, как только к ней вернулся дар речи.

– Примерно через полчаса, если не опоздает.

Она постаралась быть особенно любезной, чтобы заранее загладить неучтивость, которую придется проявить позднее. Через пять минут вновь раздался звонок; на крыльце стояла романтическая фигура, четко и ясно вырисовывавшаяся на фоне холодного неба; за ней по ступенькам поднимались Трэвис Де-Коппет и Эд Бемент.

– Подожди! – быстро прошептала она. – Все эти люди сейчас уйдут.

– У меня только два часа, – сказал он. – Конечно же, я подожду, если ты так хочешь.

Ей захотелось тут же его обнять, но она сдержалась, и даже руки её послушались. Она представила всех друг другу, она попросила принести чаю. Мужчины стали расспрашивать Эдварда Дайсера о войне, и он отвечал им вежливо, но несколько нервно.

Через полчаса он спросил Жозефину:

– Сколько сейчас времени? Мне нужно успеть на поезд.

Они могли бы заметить, что на руке у него были часы, и понять намек, но он вызывал у всех такое восхищение, словно им удалось поймать какую-то редкую птицу и никто не успокоится, пока её не изучат вдоль и поперек. Даже если бы они догадались, что сейчас творится в душе Жозефины, они сочли бы её эгоисткой, не желавшей поделиться со всеми предметом всеобщего интереса.

Прибытие Констанции, замужней сестры Жозефины, делу не помогло; Дайсер вновь стал жертвой феномена людского любопытства. Когда часы в холле пробили шесть, он бросил на Жозефину отчаянный взгляд. С запоздалым пониманием ситуации гости стали расходиться. Констанция увела Диллонов наверх, в другую гостиную, а юноши отправились по домам.

Тишина; слышны лишь удаляющиеся с лестницы наверх голоса, да удаляющийся скрип автомобильных шин по снегу на улице… Прежде, чем было сказано первое слово, Жозефина вызвала горничную и приказала ей говорить, что её нет дома, а затем закрыла дверь в холл. Затем подошла к дивану и села рядом с ним, стиснув пальцы и ожидая.

– Слава богу, – произнес он. – Я уж думал, что если они ещё хоть на минуту задержатся…

– Ужасно, да?

– Я пришел лишь из-за тебя. В тот вечер, когда ты уехала из Нью-Йорка, я на десять минут опоздал к поезду, потому что меня задержали во французском «Бюро пропаганды». Письма я писать не мастер. И с тех пор я думал лишь о том, как бы приехать сюда и увидеть тебя снова!

– Мне было очень грустно.

Но не сейчас; сейчас она думала лишь о том, что через мгновение окажется у него в объятиях, почувствует, как пуговицы его мундира больно вдавятся в её тело, почувствует, как его портупея словно сожмет их обоих, сделав её частью его самого. Не было никаких сомнений, никаких оговорок – он олицетворял собой всё то, что она желала.

– Я здесь пробуду еще полгода, а может быть, год. Затем, если эта проклятая война не кончится, мне придется вернуться обратно. Наверное, у меня нет никакого права…

– Подожди, подожди! – воскликнула она. Ей хотелось продлить этот миг, чтобы лучше его прочувствовать, чтобы более полно ощутить своё счастье. – Подожди! – повторила она, положив свою руку ему на руку. Она живо ощущала каждый находившийся в комнате предмет; она чувствовала, как проходят секунды, унося с  собой в будущее груз очарования. – Хорошо. А теперь скажи мне…

– Я люблю тебя, – прошептал он. Она была у него в объятиях, её волосы касались его щеки. – Мы с тобой почти не знакомы, и тебе всего восемнадцать, но я знаю, что лучше никогда ничего не дожидаться и не откладывать.

Она откинула голову назад и теперь могла на него смотреть, а он поддерживал её рукой. Её шея, ровная и мягкая, грациозно изогнулась и она прильнула к его плечу так, как умела только она, и её губы с каждой минутой становились всё ближе к его губам. «Сейчас!» –  подумала она. Он издал еле слышный вздох и притянул её лицо к своему.

Через минуту она отпрянула от него и выпрямилась.

– Милая моя… милая… милая… – произнес он.

Она взглянула на него; она посмотрела на него пристально. Он вновь нежно притянул её к себе и поцеловал. Вновь выпрямившись, она встала и прошла в другой конец комнаты, взяла коробку с миндалем и забросила в рот несколько орешков. Затем вернулась и села рядом с ним, глядя прямо перед собой – а затем вдруг бросила на него взгляд.

– О чем ты задумалась, милая моя Жозефина?

Она ничего не ответила. Он взял её руки в свои.

– Ну, тогда скажи, что ты чувствуешь?

Когда он вдыхал, до неё доносился слабый звук, который издавал кожаный ремень его портупеи от движения по плечу; она ощущала на себе его добрый, уверенный взгляд; она чувствовала, что его гордая душа живет славой, подобно тому, как другие довольствуются лишь безопасностью; в его сильном, мягком и убедительном голосе ей слышался звон шпор.

– Я совсем ничего не чувствую, – ответила она.

– Что ты хочешь сказать? – он был ошеломлён.

– Ах, помоги же мне! – воскликнула она. – Помоги мне!

– Я не понимаю, о чем ты?

– Поцелуй меня ещё.

Он поцеловал её. На этот раз он не стал её отпускать и посмотрел ей в глаза.

– Что ты хотела сказать? – спросил он. – Что не любишь меня?

– Я ничего не чувствую.

– Но ведь ты в меня влюбилась!

– Я не знаю.

Он отпустил её. Она ушла на другой конец комнаты и села.

– Я не понимаю, – сказал он через минуту.

– Я считаю, что ты – совершенство, – сказала она, и её губы дрогнули.

– Но у тебя не… у тебя не замирает сердце?

– Ах, нет, ещё как замирает! Я весь вечер волновалась.

– Тогда что же с тобой, милая?

– Я не знаю. Когда ты меня поцеловал, мне захотелось рассмеяться. – Ей было очень тяжело это сказать, но помогла её отчаянная внутренняя честность. Она увидела, как изменился его взгляд, и заметила, что он чуть-чуть отодвинулся от неё. – Помоги мне! – повторила она.

– Помочь тебе? Как? Скажи что-то более определенное. Я тебя люблю; я думал, что, возможно, и ты меня любишь. Вот и всё. Если я тебе не нравлюсь…

– Но ты мне нравишься! У тебя есть всё – у тебя есть всё, что я всегда хотела!

А её внутренний голос продолжил: «Но у меня ведь всё уже было!».

– Да ведь ты просто меня не любишь!

– Мне нечего тебе дать. Я совершенно ничего не чувствую.

Он резко встал. Он почувствовал, как её безбрежное и трагическое безразличие заполнило комнату, и тогда в нем тоже родилось равнодушие, и многое из того, что было у него внутри, тут же куда-то улетучилось.

– Прощай.

– Разве ты мне не поможешь? – рассеянно прошептала она.

– Как, черт возьми, могу я тебе помочь? – с гневом ответил он. – Ты ко мне равнодушна. Ты не можешь этого изменить, но и я тоже этого изменить не могу. Прощай!

– Прощай.

Она очень устала и легла ничком на диван, с ужасом осознав, что всё, что она слышала раньше – правда. Нельзя одновременно и тратить, и иметь. Любовь всей её жизни стояла прямо перед ней, но, взглянув в свою пустую корзину, она обнаружила, что у неё не осталось для него ни единого цветка – ни единого! Спустя некоторое время она расплакалась.

– Ах, что же я с собой сделала? – простонала она. – Что я натворила? Что же я натворила?!


Original: Emotional Bankruptcy, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2014.

Яндекс.Метрика