Ф. Скотт Фицджеральд
Я за тебя умру


Озеро располагалось в чаше каролинских гор, и на его поверхности лежал розовый отблеск летнего дня. В водную гладь врезался полуостров, на котором возвышался итальянского вида отель; стены были покрыты штукатуркой, а движущееся солнце раскрашивало её во множество цветов. В столовой отеля, за столом, сидели четверо из мира кино.

— Уж если удается создать фальшивые Венеции или Сахары, — говорила девушка, — то я не понимаю, почему не сделать фальшивую скалу Чимни, чтобы не гонять нас почти на самое восточное побережье?

— Слишком много пришлось бы подделывать, — ответил оператор Роджер Кларк. — Легко изобразить Ниагарский водопад или Йеллоустон, когда они всего лишь фон. Но в нашей истории скала — это герой!

— А иногда получается даже лучше, чем в жизни, — сказал помощник режиссера Уилки Проут. — Мне никогда не приходилось так разочаровываться, как в тот миг, когда я увидел настоящий Версаль и мысленно сравнил его с тем, который соорудил Конгер в двадцать девятом году…

— Но самая надежная опора — это все же правда, — продолжил Роджер Кларк. — Вот где обычно спотыкаются все остальные режиссеры!

Девушка — её звали Атланта Даунс — его не слушала. Её взгляд — в котором можно было заметить свет звезд, который еще и отлично выходил на пленке — переместился от стола и остановился на только что вошедшем в столовую мужчине. Спустя минуту туда же устремился и взгляд Роджера. И замер.

— А это что еще за фрукт? — спросил Роджер. — Уверен, где-то я его уже видел… Кажется, в новостях!

— Что-то не похож он на знаменитость, — сказала Атланта.

— И тем не менее, это какая-то знаменитость. Черт возьми! Я про него знаю все, кроме его имени! Его было очень сложно снимать, он грозил разбить мне камеру и все такое прочее. Точно не писатель, и не актер…

— Актер? Грозит разбить камеру? Это как?! — сказал Проут.

— … не спортсмен, не Мдвани… Так, минуточку… Уже теплее…

— Он тут скрывается, — предположила Атланта. — Это точно! Взгляните, как он рукой прикрывает глаза! Это какой-то преступник. Кого там сейчас разыскивают? Есть версии?

Техник Шварц, как и Роджер, тоже попытался вспомнить, и внезапно шепотом воскликнул:

— Да это же Деланю! Помнишь?

— Точно! — произнес Роджер. — Именно он. «Карли-суицид»!

— А чем он прославился? — спросила Атланта. — Совершил самоубийство?

— Ну да, именно так. А это его призрак!

— Ну, в смысле, пытался совершить?

Все сидевшие за столиком слегка склонились друг к другу, хотя мужчина был слишком далеко, чтобы их слышать. Роджер принялся объяснять.

— Как раз наоборот. Самоубийства совершали — или пытались совершить — его невесты.

— Из-за него?! Но он ведь… почти урод!

— Ну, скорее всего, это просто вздор. Но одна из девушек разбилась в аэроплане, оставив записку, а еще одна…

— Их было две или три, — перебил Шварц. — Громкая была история!

Атланта задумалась.

— Я с трудом, но могу себе представить убийство мужчины из-за любви, но чтобы убить на этой почве себя… Нет, у меня в голове такое не укладывается!

После ужина вместе с Роджером Кларком она прошлась по озерному променаду до почтового отделения, мимо лавок, где продавали плетеные местными горцами корзинки из ивняка и украшенные резьбой деревяшки, и выставленные в витринах полудрагоценные камни, добытые в горах Грейт-Смоки; они постояли, глядя на озеро, горы и небо. Окружающий пейзаж в этот час был полнозвучным — буки, сосны, ели и пихты воспринимались как один сплошной унисон изменчивого света. А озеро казалось принцессой, только что разбуженной после долгого сна и залившейся живым и ярким румянцем в ответ на мужское обаяние Голубого хребта. Роджер взглянул на скалу Чимни, до которой отсюда было с полмили.

— Завтра утром надо отснять как можно больше планов с самолета. Будем кружиться вокруг этой штуковины, пока у нее голова кругом не пойдет! Так что завтра прямо с утра надевай это свое платье подруги пионера, и встречаемся здесь — возможно, получится снять еще что-нибудь.

Это был фактически приказ, потому что главным в этой экспедиции был Роджер; Проут был лишь номинальным главой. Своим ремеслом Роджер овладел в восемнадцать лет на службе, когда ему пришлось вести аэрофотосъемку во Франции; вот уже четыре года он считался лучшим оператором своего класса в Голливуде.

Атланте он нравился больше всех прочих её знакомых. И именно это она ему и сообщила, как только он негромко и уже не впервые тихо задал ей свой вопрос.

— Но нравлюсь я тебе не настолько, чтобы за меня выйти, — констатировал он. — А я ведь старею, Атланта!

— Тебе всего тридцать шесть!

— И это довольно много. Может, все же попробуем?

— Не знаю. Я всегда считала… — она посмотрела ему прямо в глаза. — Нет, Роджер, ты меня не поймешь. Я всегда считала, что сначала надо хорошенько повеселиться…

Миг спустя, даже не улыбнувшись, он произнес:

— Это первая и единственная ужасная мысль из всего, что мне довелось от тебя услышать!

— Мне очень жаль, Роджер…

Но на его лице уже вновь появилось обычное веселое выражение.

— А вот и мистер Деланю, и по виду он весьма от себя устал. Давай подойдем к нему, познакомимся и посмотрим, удостоишься ли ты его внимания?

Атланта отпрянула назад.

— Ненавижу профессиональных сердцеедов!

Но, словно в отместку за её недавние слова, Роджер обратился к приближающейся фигуре, попросив прикурить. Спустя некоторое время все трое уже вместе шли по пляжу назад к отелю.

— Что-то я никак не могу понять, что вы за компания? — спросил Деланю. — Как-то не похоже, что вы тут отдыхаете.

— А мы решили, что вы, наверное, Диллинжер — или кого там сейчас ищет полиция? — сказала в ответ Атланта.

— Честно говоря, я тут действительно скрываюсь. Вам когда-нибудь доводилось этим заниматься? Это просто ужасно! Я понемногу даже начал понимать, почему преступники сами сдаются полиции.

— А вы преступник?

— Не знаю и знать не хочу! Я скрываюсь от обвинения по гражданскому делу, и пока мне не вручат повестку, все будет в порядке. Какое-то время я прятался в больнице, но меня вылечили, и оставаться там уже было невозможно. А теперь рассказывайте вы: зачем снимать на пленку эту скалу?

— Ну, это просто, — ответил Роджерс. — В картине Атланта играет роль матери-орлицы, которая ищет, где свить гнездо…

— Умолкни, дуралей! — А Деланю она сказала: — Мы снимаем картину о первых поселенцах и о войнах с индейцами. Героиня подает со скалы сигналы, ну и все такое прочее.

— А вы тут надолго?

— Кажется, мне пора. Еще камеру надо починить, — сказал Роджер. — Атланта, а ты остаешься?

— В такой вечер лучше еще погулять, зачем мне так рано уходить?

— Ну, как знаешь. Главное, чтобы вы с Проутом завтра в восемь были на скале — и не опаздывай, забраться наверх без передышек не получится!

Атланта с Деланю присели на вытащенный на берег плот, а закат превратил все вокруг в огромную розовую мозаику, кусочки которой складывались в узор на темнеющем западе.

— Как странно, что сегодня все происходит так быстро, — произнес Деланю. — Раз — и мы с вами уже сидим на берегу озера…

«А он, оказывается, из этих… шустриков» — подумала она.

Но его отстраненный тон её успокоил, и она присмотрелась к нему повнимательней. Он был некрасив, лишь глаза были большие и прекрасные. Нос его был скошен вбок — так, что придавал всему лицу с одной стороны смешное, а с другой — сардоническое выражение. Фигура была стройная, руки длинные, а ладони — крупные.

— … на берегу озера без истории, — продолжил он. — Но у него обязательно должна быть какая-нибудь легенда!

— Да, я её знаю, — сказала она. — Рассказывают про одну индианку, которая утопилась в этом озере от несчастной любви… — при взгляде на выражение его лица она умолкла, а затем завершила фразу так: — … но рассказчик из меня неважный. Кажется, вы говорили, что лежали в больнице?

— Да, в Ашвилле. У меня был коклюш!

— Что?

— Ах, со мной вечно происходит что-то нелепое! — Он сменил тему. — Атланта — это ваше настоящее имя?

— Да, я ведь там родилась.

— Красивое имя! Сразу вспоминаются стихи «Аталанта в Калидоне». И он сосредоточенно прочитал наизусть:

Весна на след зимы спускает свору,
Равнины полнит дождь и звон листвы,
Все впадины земли доступны взору
Сезонов матери, царице синевы.[1]

Чуть позже разговор незаметно перешел на войну.

— … я был за много миль от линии фронта, мне было очень скучно и писать домой было не о чем. Так что однажды я написал матери, что только что спас жизни Першингу и Фошу — написал, что рядом с ними упала граната, а я успел её поймать и отбросить. И как вы думаете, что сделала мама? Она обзвонила все газеты в Филадельфии, чтобы рассказать о своем храбром сыне!

Ей вдруг стало легко с этим человеком, но она никак не могла понять, что же в нем такого сокрушительного для женских сердец? Казалось, он не обладал ни одним из тех качеств, которыми обладали сердцееды экрана — «Те самые», как их когда-то называли; в нем была лишь забавная прямота и любезность, от чего с ним было очень легко.

Через некоторое время появились любители вечерних заплывов, и в темноте их голоса звучали непривычно — люди осторожно входили в остывающую воду. Затем донесся плеск от ударов гребущих рук по воде, а потом опять голоса — но уже с отдаления, с вышки для прыжков в воду. Когда пловцы вернулись на берег и, дрожа, торопливо пошли обратно в отель, над горами показалась луна, похожая на луну с детского рисунка. За отелем в негритянской церкви репетировал хор, но после полуночи пение закончилось; были слышны только лягушки и несколько неугомонных птиц, и издалека с шоссе доносились звуки автомобилей.

Атланта потянулась; взгляд её при этом упал на часы.

— Уже час ночи! А мне ведь завтра работать!

— Простите, я и сам не заметил. Болтал, болтал…

— Но мне очень понравилось вас слушать! Хотя и в самом деле пора. Может, придете завтра на скалу Чимни, пообедаете вместе с нами?

— С удовольствием!

Лишь когда они попрощались в уставленном призрачной плетеной мебелью вестибюле отеля, Атланта осознала, как хорошо ей было с ним весь этот вечер; и позже, прежде чем уснуть, она вспомнила множество завуалированных комплиментов, которые он ей высказал — из тех, что вызывают приятную дрожь при воспоминании. Он заставил её смеяться, он заставил её почувствовать, как она привлекательна. И если бы он обладал тем особым качеством, которое обычно описывают словом «роковой», она могла бы даже признать, что некоторым наверняка не удалось бы устоять…

«Но не мне, — сонно подумала она. — Суицид — это точно не для меня!»

II

На вершине скалы Чимни, представляющей собой огромный монолит, отломившийся, словно носик от чайника, от горного кряжа, может уместиться примерно двадцать человек; отсюда открывается вид на десяток соседних округов и дюжину рек и долин. В то утро Атланта в одиночестве смотрела на целые мили зеленой пшеницы и голубой ржи, и на поля хлопка, и на красноватый глинозем, и на стремительные потоки, увенчанные белой пеной. К полудню она уже вдоволь насмотрелась на пейзажи, а вокруг скалы все это время, жужжа, нарезал круги аэроплан. Она сильно проголодалась. Спустившись по шедшей вокруг горы спиралью лестнице к ресторану, и обнаружила на его террасе Карли Деланю с какой-то девушкой.

— Вы там прекрасно смотрелись, — сказал он. — Вы были такая далекая и как бы незначительная, но все же прекрасная!

Она вздохнула; она очень устала.

— Роджер заставил меня трижды вскарабкаться по этой лестнице бегом! — произнесла она. — Думаю, это было наказанием за то, что мы с вами вчера засиделись допоздна.

Он представил девушку.

— Это мисс Изабелла Панцер; ей очень хотелось с вами познакомиться, и я не мог ей отказать, поскольку обязан ей жизнью!

— Обязаны жизнью?

— Она меня спасла, когда у меня случился коклюш. Мисс Панцер медсестра — ну, почти медсестра, я ведь был её первым пациентом…

— Нет, вторым! — поправила девушка.

У нее было красивое и недовольное лицо — если, конечно, оба эти качества могут сосуществовать одновременно. Выглядела она очень по-американски, но грустноватой, а лицо отражало вечную надежду стать такой же, как Атланта, не обладая при этом ни её талантом, ни самодисциплиной, которые и создают сильные личности. Атланта ответила на несколько робко заданных вопросов о голливудской жизни.

— Если вы читаете журналы, то знаете ровно столько же, сколько и я, — сказала она. — Для меня кино — это лезть на скалу, когда говорят туда лезть, только и всего!

Обед они пока не заказывали, поджидая Роджера, который должен был приехать с летного поля в Ашвилле.

— Это из-за вас я так плохо себя чувствую! — произнесла Атланта, укоризненно глядя на Деланю. — Я ведь до четырех утра не могла уснуть!

— Думали обо мне?

— Думала о матери. Она сейчас в Калифорнии. А теперь мне нужно отвлечься.

— Ладно, попробую вас развлечь, — предложил он. — Я знаю одну песенку — хотите, спою?

Он прошел в зал ресторана, и оттуда сразу же полились аккорды рояля и его голос.

Лучше гор могут быть только горы…

— Стоп! — простонала она.

— Ладно, — согласился он. — Ну а как насчет этой?

Я спросил тебя — зачем идёте в гору вы,
А ты к вершине шла, а ты рвалася в бой…

— Не надо! — взмолилась она.

С шоссе к ресторану поднимались туристы; приехал и Роджер Кларк, и они заказали обед на террасу.

— Я желаю знать, от чего скрывается мистер Деланю! — объявила Атланта.

— И я тоже! — поддержал Роджер, снимая утреннее напряжение бокалом пива.

— Мы приезжаем сюда, а он с нами знакомится… — продолжила Атланта.

— Но это вы со мной познакомились! Я сюда приехал скрываться…

— Вот об этом-то мы и хотим узнать, — тон Роджера был веселым, но Атланта заметила, что он глядит на Деланю с насмешкой. — За вами что, медведь гонится?

— Мое прошлое — вот мой медведь!

— А у нас в кино никакого прошлого не бывает, — сказала Атланта, смягчая поворот их беседы.

— Правда? Должно быть, это замечательно! А моего прошлого хватило бы на троих: видите ли, я — нечто вроде пережитка эпохи процветания. Слишком долго живу…

— Что-то вроде предмета роскоши? — мягко подсказал Роджер.

— Точно! И уже не пользующийся бешеным спросом.

За его непринужденным тоном Атланта ясно услышала разочарование. Впервые в жизни она задумалась, каково это — быть разочарованным? До сих пор она не знала ничего, кроме надежды и удовлетворения от исполнения желаний. С тех пор, как ей исполнилось четырнадцать лет, в отцовский магазинчик в Беверли-Хиллз постоянно приходили люди из мира кино, обещая пригласить её попробоваться на роль. И в конце концов один из них свое обещание не забыл.

Разочарование, должно быть, наступает, когда у тебя нет денег или работы?

Стоя в тот вечер после ужина на крыльце отеля, она вдруг спросила у Деланю:

— А что вы хотели сказать этим своим «слишком долго живу»?

Он рассмеялся, но увидев, что она серьезна, ответил:

— Я идеально вписывался в те времена, когда людям требовался подъем эмоций, а я старался им его создать.

— А чем вы занимались?

— Тратил много денег: финансировал театральные постановки и пытался перелететь на самолете через Атлантический океан, чуть не выпил все вино в Париже, ну и все такое прочее. Все это было бессмысленно, поэтому это все теперь устарело — все это было ни к чему.

В десять часов вышел Роджер и слегка ворчливо произнес:

— Думаю, что сегодня тебе следует лечь пораньше, Атланта! Завтра начинаем работать с восьми утра.

— Да, уже иду.

Она поднялась наверх вместе с Роджером. У дверей её номера он сказал:

— Ты ведь ничего об этом человеке не знаешь, не считая того, что у него плохая репутация.

— Что за чушь! — с раздражением ответила она. — Беседовать с ним — все равно, что болтать с подружкой. Вчера вечером я чуть не заснула прямо во время разговора, он совершенно безопасный.

— Твоя история не нова — это ведь классика!

На лестнице послышались шаги, и наверху показался Карли Деланю. Он на мгновение замер на лестничной площадке.

— Когда мисс Даунс уходит спать, везде тушат огни! — пожаловался он.

— Роджер вчера боялся, что я утону, — сказала Атланта.

И тут Роджер произнес то, чего от него никак нельзя было ожидать.

— Да, у меня промелькнула мысль, что ты можешь утонуть. Как-никак, ты вчера гуляла с самим Карли-суицидом!

Последовало мгновение ужасающей тишины. Затем рука Деланю совершила молниеносное движение, и Роджер впечатался головой и всем телом в стену.

Вновь последовала пауза; полуоглушенный Роджер удержался на ногах лишь потому, что оперся о стену спиной и ладонями. Деланю стоял к нему лицом, его висевшие по бокам руки судорожно подергивались, сжимаясь в кулаки.

Атланта приглушенно вскрикнула:

— Стоп! Остановитесь!

Еще мгновение никто из мужчин не шевелился. Затем Роджер выпрямился и оторопело тряхнул головой. Из них двоих он был выше ростом и тяжелее; Атланта однажды видела, как он швырнул какого-то пьяного статиста прямо через высоченный забор. Она попробовала вклиниться между мужчинами, но Кларк рукой отодвинул её вбок.

— Все в порядке, — сказал он. — Он совершенно прав. Не надо было мне этого говорить…

Она облегченно вздохнула; перед ней вновь стоял тот самый Кларк, которого она знала — великодушный и справедливый Кларк. Деланю расслабился.

— Прошу прощения за вспыльчивость. Доброй ночи!

Он поклонился обоим, развернулся и пошел к себе в номер.

Через некоторое время «Спокойной ночи, Атланта!» произнес и Кларк, и она осталась в коридоре в одиночестве.

III

«Вот и конец нашей с Роджером истории, — подумала она на следующее утро. — Я никогда его не любила, он был мне лишь другом».

Но ей стало грустно от того, что следующим вечером он уже не говорил, когда ей ложиться спать, да и на съемках и в перерывах стало не так весело.

На два дня зарядили дожди, и она вместе с Карли Деланю поехала в горы; они останавливались в заброшенных хижинах, угощали местных жителей сигаретами, болтали с ними об их делах и пили воду с железным привкусом, которой было на вкус лет пятьдесят.  Все было как надо, пока она была с Карли. Жизнь шла то весело, то грустно, но она всегда была такой, какой её делал он. Роджер по жизни шёл — а Карли, благодаря своему опыту и юмору, над ней господствовал.

Наступил сезон цветов, и Атланта с Карли провели один из дождливых дней, украшая движущуюся платформу, которая в тот вечер на фестивале рододендронов должна была представлять озеро Люр в Ашвилле. Они решили сделать шлюпку под парусами, с морем из синих гортензий и светящейся Луной. Швеи весь день работали над старомодными купальными костюмами; Атланта превратила себя в пышнотелую купальщицу образца 1890 года, а на роль русалки по телефону позвали миниатюрную медсестру Изабеллу Панцер. Роджер должен был вести машину, и Атланта настояла, что поедет впереди, рядом с ним. На этот жест её вдохновила свойственная влюблённым женщинам смутная мысль о том, что их присутствие способно подбодрить и утешить «третьего лишнего».

Дождь прекратился, и вечер выдался прекрасным. В Ашвилле их машина с платформой заняла свое место в процессии; днем прошел еще один парад, и улицы были усыпаны багряно-розовыми рододендронами и пышными белоснежными азалиями. Сегодня ночью должен был состояться карнавал, буйный и дерзкий — но вскоре стало очевидно, что взращивать сатурналии Старого Света в практически девственной почве курорта было делом нелегким; веселье царило, в основном, среди участников процессии, не передаваясь молчаливым толпам горцев, сгрудившимся на тротуарах и молча рассматривавшим украшенные платформы, которые двигались в присущей платформам шаткой и скачкообразной манере, с долгими и продолжительными отставаниями, заторами и резкими остановками.

Они, пошатываясь, ехали вдоль украшенных гирляндами улиц, между галерой, укомплектованной личным составом в виде каких-то непонятного вида Неронов с сиренами, которые всегда участвуют в любых шествиях, и беспорядочным батальоном, представлявшим героев из газетных разделов комиксов. Последние сами напрашивались на комментарии критически настроенной молодежи с тротуаров:

— Ты и правда думаешь, что похож на Энди Гампа?

— Эй, для Тилли-трудяги ты слишком толстая!

— А я-то думал, что Мун Маллинс должен быть смешным!

Атланта все время думала, что Карли наверняка мог как-нибудь оживить для нее эту обстановку, хотя бы с помощью насмешек; а вот Роджер — никак не мог.

— Веселее! — подбадривала она его. — Мы ведь должны веселиться!

— Веселиться? Нам тут что, весело?!

Она была согласна, что нет, но его отказ хотя бы попробовать её возмутил.

— А ты ждал, что нам тут покажут суперкомедию за миллион долларов? Мы сами должны создавать веселье!

— Ну, тогда ты со своей ролью справляешься «на отлично»; когда в следующий раз пошевелишься, для них начнется настоящий цирк. У тебя вот-вот свалится верх купальника!

— Боже мой! — она пощупала рукой за спиной и, ничего там не найдя, просто опрокинулась на дно платформы, покатившись по цветам, пока не нашла место, где можно было с удобствами починить оказавшееся непрочным одеяние. Над ней, почти рядом, возвышались две фигуры: мисс Панцер на шатающемся троне и Карли, державший переделанный из вил трезубец. Пока Атланта кое-как закрепляла прореху, она пыталась подслушать, что говорит Карли, но вниз долетали лишь обрывки фраз. Затем, когда она села прямо и сгорбилась, чтобы проверить, в порядке ли костюм, она услышала, как Изабелла Панцер произнесла:

— Ты не говорил, что любишь меня, но заставил меня в это поверить!

Атланта застыла и сидела тише воды, но внезапный прилив музыки какого-то далекого оркестра заглушил его ответ.

— Разве ты не знал, чем я рискую? — продолжала девушка. — Я была практиканткой, но вечер за вечером просиживала с тобой на веранде; если бы меня поймал комендант, это был бы конец моей учебе!

До Атланты вновь донеслись лишь невнятные звуки его голоса.

— Я знаю, что для тебя я лишь девчонка из провинции. Все, чего я хочу — это знать, зачем ты заставил меня так сильно в тебя влюбиться?

Теперь Карли повернулся, и Атланта хорошо расслышала его слова.

— И все же скала Чимни чересчур высока, чтобы с нее нырять!

А затем опять заговорила Изабелла:

— Да мне плевать, пусть она будет хоть пять тысяч миль в высоту — мне жизни нет, если ты меня не любишь! Вот я туда залезу и узнаю, как быстро смогу долететь до подножия!

— Ладно, — согласился Карли. — Только очень тебя прошу: не оставляй никаких записок на мое имя!

IV

Вернувшись на свое место рядом с Роджером, Атланта взглянула на расходившуюся толпу, в которой уже никто не махал руками и не пытался выглядеть веселым. Вновь начало моросить, и люди прикрывали головы от дождя газетами или пальто; с парковок доносились настойчивые гудки автомобилей, на перекрестках один за другим смолкали оркестры — инструменты издавали последние аккорды, прежде чем их упаковывали в кофры, защищая от усиливающегося дождя.

Команда озера Люр торопливо пересела с платформы в автомобиль; Атланта села впереди, рядом с Роджером. Высадив Изабеллу у её квартиры, Роджер спросил у Атланты:

— Пересядешь назад?

— Нет.

Они в молчании выехали из города, глядя на стекавшие по ветровому стеклу капли дождя.

— Мне хочется с тобой поговорить, — наконец, произнесла Атланта. — Ты на меня злишься?

— Уже не злюсь, — сказал Роджер. — Два раза одно и то же я не повторяю.

— Ладно. Кое-что произошло, и мне кажется, что это ужасно и…

— Очень жаль, — сочувственным тоном перебил он. — Но поскольку через неделю ты вернешься домой к маме, там с ней об этом и поговоришь.

Наткнувшись на холодность, Атланта инстинктивно принялась спешно прихорашиваться: она стерла с лица клоунский грим, сняла с талии подушечки, вытерла мокрую голову и зачесала волосы в нечто вроде нимба. Затем в слабом свете с приборной доски автомобиля она склонилась вперед и попросила:

— Разреши мне кое о чем тебя спросить?

— Только не сегодня, Атланта. Я еще не оклемался от потрясения.

— Какого еще потрясения?

— Меня потрясло, что ты — такая же женщина, как и все прочие.

— Скажи мне только одно: действительно ли бывает так, что люди убивают себя лишь потому, что слишком сильно кого-то любят? Скажи, это правда бывает?

— Конечно, нет, — с нажимом произнес он. — С чего это ты взяла? Решила покончить с собой ради мистера «Делюкса»?

— Говори потише! Слушай, но ведь были же люди, которые так поступали, правда?

— Я не знаю. Спроси у кого-нибудь из сценаристов, когда вернешься домой, они тебе точно скажут. Или давай спросим у Проута? Эй, Проут…

— Ты опять хочешь поссориться?

— Ну, давай тогда лучше помолчим.

В промокшей тишине машина проехала мимо скалы Чимни и подъехала к отелю. Ехали они около часа, но Атланте показалось, что с тех пор, как она услышала голос Изабеллы Панцер на платформе, прошла всего минута. Она не злилась — она полностью погрузилась в печаль, и в перерывах еще ощущала какую-то противоестественную жалость к Деланю.

Но когда в вестибюле отеля он спросил, все ли уверены, что желают немедленно отправиться спать — вопрос явно предназначался исключительно ей — она поспешно сказала:

— Кто куда, а я сразу в ванную! Что-то я себя неважно чувствую…

Но уснуть она не смогла. Хорошо это или плохо, но впервые в жизни она испытывала бессонницу от прилива чувств, пытаясь подвергнуть анализу свою страсть к этому человеку, пытаясь логически себя убедить выкинуть его из головы, пытаясь продумать свои дальнейшие действия. Если бы Роджер не был действующим лицом этой истории, она бы пошла к нему и спросила у него, что ей делать; но теперь обратиться ей было не к кому. К утру она задремала и резко проснулась около семи. Взгляд в окно, за которым было пасмурно, подсказал: по крайней мере, на ближайшую пару часов о работе можно забыть, и прибывшая горничная этот факт подтвердила. Атланта вяло натянула купальный костюм и спустилась вниз к озеру окунуться; плыть пришлось по какой-то ирреальной поверхности, отделявшей мир похожей на туман воды от небесного свода, который сплошь состоял, казалось, из капель дождя. Затем она вернулась в отель, позавтракала, оделась — а время незаметно сместилось к девяти.

Внизу она прочитала письмо от матери и немного постояла с Проутом на веранде.

— Роджер в скверном настроении, — объявил он. — Разобрал камеру и разбросал детали по кровати!

— Повезло ему, что есть чем заняться в дождливый день.

Чуть позже она ушла в вестибюль и спросила, в каком номере проживает мистер Деланю. Постучав к нему в дверь и услышав «Кто там?», она крикнула:

— Ты почему не встаешь? Что, целый день будешь тут прятаться? Ты что, «сова»?

— Входи!

В дверях она остановилась. Вся комната была в беспорядке и уставлена багажом, а Карли был занят, помогая гостиничному посыльному застегнуть ремень на самом большом чемодане.

— А я думал, что ты отдыхаешь, — сказал Карли. — Я думал, что в дождь…

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Делаю? — он выглядел слегка виновато. — Ну, честно говоря, я уезжаю. Видишь ли, Атланта, мне теперь ничто не угрожает, и я могу вернуться в большой мир.

— Но ты говорил, что придется ждать еще неделю?

— Должно быть, ты меня неправильно поняла. — Она столбом стояла посередине комнаты, а он продолжал говорить. — Представляешь, когда ты постучала, я аж подскочил! Подумал, вдруг это судебный пристав?

— Ты говорил, что пробудешь здесь еще неделю, — упрямо повторила она.

Раздался щелчок; чемодан, наконец, закрылся, и негр-посыльный вопросительно посмотрел на Деланю.

— Приходите через пятнадцать минут, — сказал ему Карли.

Посыльный вышел и закрыл за собой дверь.

— Почему? — спросила Атланта. — Почему ты никому ничего не сказал? Как же так — я прихожу и нахожу тебя среди собранных чемоданов? — Она сокрушенно покачала головой. — Ну, разумеется, у меня нет никакого права указывать, что тебе делать…

— Садись.

— Не хочу я тут сидеть! — Она чуть не плакала. — И, более того: мне кажется, что ты собрался минут за десять, сам посмотри на всю эту обувь! Ты что, собрался все это тут оставить?

Он посмотрел на забытые на полу гардеробной ботинки, а затем посмотрел Атланте в глаза.

— Ты хотел уехать, не попрощавшись! — обвинила она его.

— Нет, я как раз собирался пойти и со всеми попрощаться.

— Ах, ну да, конечно! После того, как весь твой багаж уже будет в автомобиле и уже ничего невозможно будет изменить!

— Я испугался, что влюблюсь в тебя, — беспечным тоном произнес он. — Или ты в меня влюбишься.

— Зря беспокоился!

Он посмотрел на нее, и глаза его весело сверкнули.

— Подойди поближе, — сказал он.

Негромкий внутренний голос подсказывал, что сейчас он испытывает на ней какую-то свою силу, что с его стороны идет какая-то извращенная игра. А другой — и, кажется, более громкий — голос прощал ему всё, пытаясь заставить её истолковать его команду как отчаянный вопль нужды.

Он повторил:

— Иди сюда!

… и она сделала шаг вперед.

— Подойди ближе!

Она его коснулась, и её лицо внезапно устремилось вверх, к его лицу. А когда поцелуй кончился, он её не отпустил, притягивая к себе за руки…

— Так что сама видишь, почему мне лучше уехать.

— Но это ведь смешно! — воскликнула Атланта. — Я хочу, чтобы ты остался! Честно — я в тебя не влюблена! Но если ты уедешь, я всегда буду думать, что я тебя прогнала. — Она была сейчас столь откровенна, что ей даже не было стыдно — она хотела, чтобы он увидел её подспудную правду. — Я не ревную к мисс Панцер. Разве я имею право? Мне все равно, что ты сделал…

— Я могу понять, почему Изабелла думает, что любит меня — ведь у нее ничего нет. Но ты… У тебя ведь есть всё! Почему ты проявляешь такой интерес к старой развалине?

— Я не проявляю… Нет. Да! Кажется, проявляю! — На нее вдруг напал приступ обычно не свойственного ей красноречия. — Я сама не понимаю, почему… Но ты вдруг стал для меня единственным мужчиной в мире!

Он сел; его усталое лицо перекосилось.

— Ты молода, — вздохнул он, — и прекрасна. У тебя есть твоя работа, ты можешь заполучить любого, стоит тебе только глазом моргнуть. Ты помнишь, как я говорил тебе, что принадлежу другой эпохе?

— Это неправда, — простонала она.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы это было неправдой. Но поскольку это правда, все, что может быть между нами, будет отдавать древностью, пылью веков, так сказать. — Он беспокойно встал. — Ты считаешь, что я смогу жить в твоем прекрасном свежем мире работы и любви? Нет, не смогу! Мы с тобой протянем от силы месяц, а потом у тебя проснется горечь и ранимость, и мне, возможно, будет не все равно. И мне будет очень тяжело.

Он взглянул на нее и оказался лицом к лицу с её беспомощной любовью.

— Ты не понимаешь, что тот, кто пережил все самое лучшее на свете, больше ничего не хочет? Не хочет, чтобы любовь была настоящей? Пойми, бывает и так! Меня даже твоя красота раздражает, потому что я уже стар — хотя когда-то у меня было все, что нужно, чтобы любить такую, как ты…

В дверь постучали. Вошел Проут; он стрельнул глазами на неё и на него.

— Небо проясняется, — сообщил он. — Роджер сказал, чтобы я тебя немедленно нашел.

Атланта собралась с духом. В дверях она задержалась и сказала Карли:

— Я сейчас вернусь. Не уходи, пока я не приду. Обещаешь?

— Конечно!

— Тогда я сейчас вернусь. Подвезешь меня до скалы Чимни.

Оказавшись в номере Роджера, она, словно во сне, выслушала все его инструкции. Как только он закончил говорить, она выбежала обратно на лестницу и, торопливо постучав в дверь, вошла в номер Карли. Там никого не было.

V

Она поспешила к стойке регистрации, где ей сказали, что Деланю оплатил счет и пошёл в гараж; возможно, уже и уехал. Затаив дыхание, она вылетела из дверей и побежала по дорожке прямо под дождем. Она была оскорблена, она была в ярости и на себя, и на него. Она свернула за угол…

… и он был там — разговаривал о чем-то с механиком, стоя перед гаражом.

Она прижалась к двери гаража, защищаясь от дождя, задыхаясь от чувств.

— Ты ведь обещал, что не уедешь?

— Кажется, не уеду.

— Ты ведь обещал меня дождаться!

— Да, теперь придется. Один из мойщиков брал мою машину покататься и сломал колесо.  Новое будет только через два дня.

Машину Роджера Кларка выкатили из гаража; Атланте нужно было многое ему сказать, но времени не было. И она произнесла лишь:

— Должно быть, женщины сами падают тебе в руки, раз ты считаешь возможным так себя вести! Не думаю, что ты любишь женщин — ты только притворяешься, но на самом деле ты их не любишь. Вот почему ты можешь делать с ними все, что захочешь!

От входа в отель до нее донеслось «Эй! Выезжаем!» Проута. Звали именно её, и она быстро пошла туда.

***

Весь день, пока шла работа, она строила разнообразные планы. Но это напоминало приготовления к побегу осужденного на смерть преступника, замыслы которого постоянно нарушает лязг ключей в замках камеры, или надежда на то, что вот-вот придет отсрочка приговора откуда-то с воли, без всяких усилий с его стороны.

Трудно строить планы в такие моменты; Атланте не оставалось ничего, кроме как ждать подходящей возможности. Тем не менее, в голове у нее носились целые тучи обрывочных перспектив. Возможно, у Карли недостаточно денег? Может, он обрадуется, если у него появится шанс устроиться в Голливуде? Он ведь был на все руки мастер — возможно, удастся пристроить его куда-нибудь консультантом?

Либо, если не выйдет, можно поехать на восточное побережье и поискать хорошую роль в театре, позаниматься с каким-нибудь известным педагогом по мастерству — по крайней мере, там она будет невдалеке от Карли…

Но все её построения рушились, наткнувшись на один-единственный факт: он её не любил.

Во всю свою мощь этот факт подействовал на нее только тогда, когда вечером она вернулась в отель и обнаружила, что его там не было. Она ушла с ужина к себе в номер и расплакалась, бросившись на постель. Через полчаса у нее запершило в горле, слезы кончились — приходилось их из себя выдавливать; затем она повернулась на спину и сказала:

— Вот что называют «безрассудной страстью»! Я только слышала, что бывает любовь, не основанная ни на чем разумном, и что это нужно просто пережить… Ах, за что это мне?

Она устала и позвала горничную, чтобы та помассировала её голову.

— Хотите, я дам вам таблетку? — предложила горничная. — Помните, как вы хорошо от них засыпали, когда сломали руку?

Ну, нет! Лучще уже пострадать, чтобы сполна прочувствовать всю боль от раны в сердце.

— Сколько раз вы стучали в дверь мистера Деланю? — беспокойно спросила Атланта.

— Три или четыре раза; потом спросила о нем внизу, и мне сказали, что он не приходил.

«Он с Изабеллой Панцер!» — решила она. А она ему рассказывает, что собирается умереть из-за любви к нему. И потом он о ней пожалеет и поймет, что я — всего лишь пустышка, очередная голливудская «киса».

Эта мысль была невыносима. Она резко выпрямилась и села в постели.

— Дайте-ка мне эти ваши сонные таблетки, — сказала она. — Дайте побольше. Дайте все, что есть!

— Вообще-то их пьют по одной…

Сошлись на двух, и Атланта погрузилась в дремоту; но, проснувшись несколько раз за ночь, она понимала, что видит один и тот же сон: Изабелла мертва, а Деланю, узнав об этом, произносит: «Она любила меня так, как надо — и мир стал для нее недостаточно хорош, когда все кончилось».

Наутро от снотворного у нее разболелась голова; сил, чтобы пойти, как обычно, окунуться, у нее не было. Будто в летаргическом сне, она оделась и, ни о чем не думая, поехала на съемки; окружающие смотрели на нее с участием, которое обычно приберегается для тех, кто «не в своей тарелке».

Она это ненавидела, и за утро ей удалось с собой справиться: внешне она будто надела веселую маску и много смеялась, хотя и выглядела так, словно в ней все, кроме сердца, умерло — и сердце принялось качать кровь со скоростью миль этак сто в час.

Около четырех они пошли в ресторан перекусить. Атланта как раз поднесла ко рту сэндвич, когда Проут совершенно некстати произнес:

— Привезли колесо для машины Деланю. Я сам видел, когда искал там плотника.

Миг спустя она уже была на ногах.

— Скажи Роджеру, что я заболела! Скажи, что сегодня я работать не могу! Скажи, что я взяла его машину!

Заложив крутой вираж, словно вагончик на американских горках, она выехала на шоссе и уже через три минуты подъехала к отелю — практически одновременно с автобусом из Ашвилла. Из него, в слегка неряшливой с дороги одежде, усталая и вспотевшая, вышла Изабелла Панцер. Атланта нагнала её на крыльце отеля.

— Постойте, можно мне с вами поговорить?

Встреча, кажется, о чем-то мисс Панцер напомнила.

— Да, конечно, мисс Даунс, пожалуйста! Я приехала к мистеру Деланю.

— Но вы ведь не торопитесь, я вас не задержу?

Женщины сели на веранде лицом друг к другу.

— Вы его любите, правда? — спросила Атланта.

Изабелла вдруг расплакалась.

— Боже мой, да как вы можете меня об этом спрашивать? Ведь он теперь любит вас! Это из-за вас он меня бросил…

Атланта покачала головой.

— Нет. Меня он тоже не любит.

— Ни вы, ни он не понимаете, о чем идет речь, когда вы говорите о любви!

Да как осмелился говорить с ней в таком тоне этот ребенок — эта девчонка, которая за всю свою учебу в медицинском пережила меньше, чем Атланте иногда приходилось переживать за один-единственный день?!

— Это я-то не знаю, что такое любовь?! — не веря своим ушам, воскликнула она.

Она словно увидела глазами звук — прямо перед ней будто взорвалась шахтерская лампа. Со всем этим следовало немедленно что-нибудь сделать…

И Атланта поняла, что именно: она должна, наконец, перейти от слов к делу! Воплотить в жизнь все, о чем она думала — все, о чем она мечтала — все, что играла — все, что ей приказывали делать, или же то, что ей самой хотелось сделать; надо было найти оправдание всему поверхностному и банальному в своей жизни, найти, наконец, путь к предельной концентрации и достижению цели. Это было ясно, как божий день!

Она решительно подошла к Изабелле и поцеловала её в лоб. Затем спустилась по лестнице, села в машину Роджера и уехала.

В ресторане у скалы Чимни было пустынно. Наплыв дневных посетителей кончился, а съемочная группа тоже уехала, как она и надеялась.

Оставив ключ в замке зажигания, она решила написать записку, но так и не придумала, что ей хотелось сказать? Да и сумочку свою она оставила в номере, а карандаш лежал в ней…

Её ноги одеревенели от дневной беготни по этим ступеням; что ж, она оставит туфли внизу, как злая королева из «Волшебника Страны Оз», которая сгорела и от которой остались только туфельки. Она отшвырнула туфли ногой с дорожки и осторожно поставила ногу на первую ступеньку — ступенька была холодной; днем, даже через подошву, ступенька казалась теплой…

Она пошла вверх, видя перед собой во всех деталях нависшую сверху скалу. Может, это будет похоже на прыжок в корзину, набитую цветными облаками?

VI

Не прошло и пяти минут после отъезда Атланты, как на крыльцо отеля вышел Роджер. Изабелла была все там же.

— Добрый вечер! — сказал он. — Ждете Деланю, чтобы попрощаться?

— Вроде того…

… Почему она не хочет разговаривать, подумал он. Зачем она тут сидит? Может, у нее в сумочке пистолет?

Из вестибюля донеслись звуки обычной при отъезде суматохи, и через мгновение на крыльце появился Карли Деланю с багажом.

— Всего доброго, Деланю! — сказал Роджер, не протягивая ему руки.

— Прощайте, Кларк! — Изабеллу он, кажется, не заметил; машина остановилась у дверей, и Карли пошел вперед, к механику.

— Ну, как дела с колесом?

Он умолк.

— Прошу прощения, я принял вас за кого-то другого.

— Вот он, Деланю! — вдруг выкрикнула Изабелла.

Последовало краткое замешательство. Затем человек, который поднимался по лестнице, сделал шаг вперед, сунул в карман Карли какую-то бумагу и произнес:

— Это для мистера Деланю. Можете не читать, я вам и так скажу, что там написано. Это повестка с правом задержания. Она означает, что я обязан вас доставить на север страны, чтобы урегулировать одну небольшую проблемку, связанную с вашей ответственностью как директора.

Карли так и сел.

— Вы все же меня нашли! — сказал он. — Еще каких-то четыре часа, и вы не имели бы права вручить мне эту повестку!

— Да, сэр. Я обязан был вручить её строго до полуночи сегодняшнего дня, до истечения срока давности…

— Как же вы меня нашли? Откуда вы узнали, что я в Северной Каролине?

Но Карли тут же умолк, догадавшись, как пристав его нашел; Роджер тоже сразу все понял. Изабелла негромко вскрикнула и закрыла лицо руками.

Карли обвел всех ничего не выражающим взглядом, в котором не было даже презрения.

— Я хотел бы переговорить с вами без свидетелей, — обратился он к приставу. — Давайте поднимемся ко мне в номер?

— Ладно, это можно, но предупреждаю — подкупить меня вам не удастся.

— Я просто хочу обсудить кое-какие детали отъезда.

Они ушли, а Изабелла беззвучно разрыдалась.

— Зачем вы это сделали? — мягко спросил Роджер. — Вы ведь его уничтожили, правда?

— Да. Надеюсь, что да.

— Но почему вы это сделали?

— Потому что он плохо со мной обошелся, и я его ненавижу!

— И вам ничуть его не жаль?

— Я не знаю.

Он на мгновение задумался.

—Должно быть, вы его сильно любили, раз так возненавидели…

—Да, любила.

Ему стало её очень жаль.

— Хотите, отведу вас в номер Атланты, приляжете там, отдохнете?

— Я лучше пойду, побуду на пляже. Благодарю вас.

Он сидел и смотрел, как она уходит. А она обернулась и крикнула ему:

— Лучше проследите за своей девушкой! Она не в отеле!

VII

Роджер сидел в одиночестве, покачиваясь на стуле и думая. Атланту он любил, даже несмотря на то, что последнее время она давала ему так мало поводов…

«Она не здесь», — сказал он сам себе.

Он сидел, продолжая думать; его ум был натренирован лишь на решение технических проблем.

«…Она дурочка! Ну и ладно — значит, я люблю дурочку».

«… И это значит, что я должен пойти и ее отыскать, потому что я, кажется, знаю, где она сейчас. А может, лучше будет остаться здесь и качаться дальше?»

«Но я единственный человек на свете, который может взять на себя все заботы о ней!»

«Оставь её!»

— Не могу! — наконец, заговорил он вслух и произнес то, что однажды произносит практически каждый мужчина, говоря о женщине — и практически каждая женщина, говоря о мужчине: — Кажется, я влюбился!

Он встал, заказал на стойке машину и торопливо в нее сел — у него возникло такое чувство, что он может опоздать. Быстро доехал до скалы Чимни и свернул в гору, к ресторану; доехал до самого конца автомобильной дороги. Пошел по лестнице в гору, и по пути в унисон шагам в голове крутилась лишь одна мысль:

«… Вверх, в ничто — или к жизни, где впереди одни беды и несчастья, и очередные Карли?»

На повороте он остановился и посмотрел на звезды, и вновь отправился в путь, считая: восемьдесят одна, восемьдесят две, восемьдесят три… Тут он перестал считать.

Добравшись, наконец, до вершины, он был уже вне себя от тревоги. Всё его самообладание, вся его сдержанность — все, что делало его сильной личностью, исчезло, едва он преодолел эти последние ступени и вышел на открытую площадку; теперь над головой оставалось только небо. Он вряд ли сказал бы, что именно он ожидал там увидеть…

А увидел он там девушку, поедающую сэндвич.

Она сидела, опираясь спиной на одну из железных балясин, поддерживавших перила ограждения.

— Роджер, это ты? — спросила она. — Или мои глаза меня обманывают?

Тяжело дыша, он прислонился к перилам.

— Что ты тут делаешь? — спросил он.

— Гляжу на звезды. Я решила стать эксцентричной — ну, знаешь, как Гарбо. Только я буду специализироваться на горных вершинах. Кода закончим эту картину, поеду на Эверест, залезу туда…

— Не городи чепуху! — перебил он. — Зачем ты сюда забралась?

— Чтобы броситься вниз, разумеется.

— Почему?

— Видимо, из-за несчастной любви. Но у меня с собой был сэндвич, и я проголодалась. Так что я решила сначала поесть.

Он сел напротив нее.

— Хочешь, расскажу тебе, что происходит внизу, в бренном мире? — спросил он. — Возможно, тебе будет интересно узнать: Карли поймали.

— Кто?

— Судебный пристав — тот, что его разыскивал. Не повезло — если бы его не нашли до полуночи, его бы уже никогда не поймали — срок давности, или еще как там еще это у них называется.

— Очень жаль. Как это случилось? Как они узнали, где он прячется?

— Угадай!

— Не знаю. Но точно не ты!

— Господи! Конечно, нет! Это Панцер.

Она ненадолго задумалась.

— Ах, так вот зачем она его там ждала…

На вершине горы ненадолго воцарилась тишина.

— С какой стати ты решила, что я мог бы такое сделать?

— Да ничего я не решила, просто вырвалось! Прости меня, Роджер.

— Но справки о мистере «Делюкс» я все же навел.

— И что узнал? — вопрос она задала равнодушно и бесстрастно.

— Да так, ничего особенного — не считая того, что никто себя из-за него не убивал. Была такая Жозефина Джейсон, он был с ней помолвлен; а у нее обнаружили рак легких — это значит, что оболочка легких истончается — и она сама разбилась в аварии. Карли тут винить в чем.

— Ах, Роджер, я так устала от Карли! Давай его хоть ненадолго оставим в покое?

Роджер в темноте про себя улыбнулся.

— Что заставило тебя передумать? Сэндвич?

— Нет. Мне кажется, это была скала.

— Слишком высоко для тебя?

— Нет. Но она почему-то напомнила мне тебя. Я забралась на вершину, и мне показалось, что я стою у тебя на плечах. И мне стало так хорошо, и я поняла, что никуда мне отсюда не хочется.

— Понятно, — с иронией сказал он

— Я почему-то была уверена, что ты меня не оставишь. Я даже не удивилась, когда увидела, как ты поднимаешься по лестнице.

Он взял её за руки и поднял на ноги.

— Ладно, — сказал он. — Пойдем. Едем обратно в отель; я беспокоюсь за малютку Панцер — надо узнать, где она сейчас.

Атланта пошла за ним вниз по лестнице; внизу он отпустил взятую в отеле машину и сел в свою. Атланта сказала:

— Кажется, теперь мне совершенно все равно, что с ним будет.

— Ни о ком нельзя так говорить!

— Да, но он, по всей вероятности, сам о себе позаботится, вот что я имела в виду.

Доехав до отеля и узнав, что случилось — Карли Деланю удалось запереть избитого и потерявшего сознание пристава у себя в номере и уехать — Атланта произнесла:

— Видишь? С ним все будет хорошо. Возможно, на этот раз им не удастся его поймать.

— Не удастся поймать? Да они его уже поймали! Если повестка вручена, а человек не явится, он считается беглым преступником. Ну да ладно, пускай этот Распутин сам решает свои проблемы. А меня беспокоит то, что он оставил после себя… Эта девушка! На дороге от скалы Чимни и до отеля нам не встретилось ни пешехода, ни машины — а автобусы уже не ходят.

Атланта внезапно догадалась.

— Она на озере! Я выбрала скалу Чимни, а она выбрала…

Но Роджер уже бежал к лодочной станции.

***

Они нашли её через час, медленно дрейфующей при лунном свете в небольшой бухте. Она смотрела вверх, лицо её было спокойным и умиротворенным, и она будто удивилась, увидев их рядом с собой. В руках, словно по канону «Сезама и Лилии», она сжимала букет горных цветов — совсем как Атланта, полчаса назад сжимавшая в руке сэндвич.

— Как вы меня нашли? — крикнула она им из лодки.

Зацепив её лодку за катер, Роджер сказал:

— Это было нелегко, но у меня с собой был фонарь. А то плыть бы вам и дальше.

— Я передумала прыгать за борт. В конце концов, у меня ведь теперь есть диплом!

Много времени спустя, когда Роджер вызвал ей такси и даже сунул денег, чтобы она съездила к родителям в Теннеси — много времени спустя, когда и он, и Атланта уже стали одной из множества нерассказанных легенд озера Люр, легендой с хорошим концом, и после того, как он попрощался с Атлантой у двери её номера — Роджер прошел по озерному променаду мимо лавочек местных горцев и до самого почтового отделения, за которым не было ничего, кроме бездонных заводей, в которых, по слухам, надежно хранились зловещие секреты послевоенных лет.

Там он и остановился. В вестибюле он случайно услышал то, что ему не захотелось рассказывать Атланте сегодня: люди говорили, что у подножия скалы Чимни час тому назад обнаружили все, что осталось от Карли Деланю.

Было грустно от того, что начало самых счастливых дней в жизни Роджера омрачила трагедия другого человека, но в Карли Деланю, видно, было нечто такое, что делало его смерть неизбежной — нечто зловещее, нечто пережившее свой век и давно умершее, но продолжавшее бродить по свету, оставляя за собой гнилой след.

Роджеру было его жаль; он не отличался быстрым умом, но был уверен в том, что приносить в жертву этому нечто ценное и полезное ни в коем случае нельзя. Приятно было сознавать, что Атланта, ставшая для такого огромного множества людей настоящей звездой, сейчас находится в сотне ярдов отсюда, в своем номере, и безмятежно спит.


[1] Хор из трагедии А. Ч. Суинберна в переводе Э.Ю. Ермакова.


Оригинальный текст: I’d Die for You, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод © Антон Руднев, 2018.

Яндекс.Метрика