Ф. Скотт Фицджеральд
Ах ты мой бедный павлинчик!


Мисс Маккрейри надела на пишущую машинку кожаный чехол. И, раз уж это было в последний раз, Джейсон встал и подал ей пальто, чем немного её смутил.

— Мистер Дейвис, если вдруг я что-нибудь забыла вписать в меморандум — пожалуйста, позвоните. Письма отправлены. Дела приведены в порядок. Пишущую машинку заберут в понедельник.

— Благодарю вас.

— Ну что вы! Работать с вами — одно удовольствие! Мне так жаль…

Джейсон пробормотал уже набившую оскомину мантру:

— Как только дела пойдут в гору…

Она ушла, но через мгновение в дверях снова показалось её лицо.

— Передайте привет малышке! И передайте от меня миссис Дейвис: пусть скорее поправляется!

Ему стало очень одиноко в кабинете. Не из-за того, что мисс Маккрейри там больше не было — её физическое присутствие, наоборот, часто ему мешало; просто на этот раз она ушла навсегда.Надевая пиджак, Джейсон взглянул на последний меморандум — там не было ничего срочного ни на сегодня, ни на следующие три дня. Чистый стол, бесспорно, смотрелся хорошо — но он помнил время, когда дела шли так активно, в таком диком ритме, что ему приходилось давать указания по телефону с поезда и по радиотелеграфу с парохода.

Дома в гостиной Жози с двумя подружками играла в Грету Гарбо. Жози была такая весёлая и смешная, так кривлялась, намазавшись пудрой и подведя глаза, что он решил не объявлять о трагедии до обеда.

Пройдя через буфетную, он искоса посмотрел на девочек, всё еще находившихся «в образе», и подумал о том, что прямо сейчас ему придется разрушить только что выстроенный их фантазией песочный замок. Девочка, игравшая Мо Уэст, игриво произносившую «Заходи как-нибудь в гости!», однажды призналась, что родители еще не разрешили ей лицезреть Мо Уэст на экране, но пообещали разрешить, как только ей исполнится четырнадцать.

Джейсон по возрасту вполне мог бы побывать на фронте — ему было тридцать восемь. В усах у него уже виднелась седина; он был среднего роста, под его первым купленным в магазине готового платья костюмом угадывалось хорошее телосложение.

Подошла Жози и спросила на беглом французском:

— Можно, девочки с нами пообедают?

— Не сегодня.

— Ладно.

***

Но теперь надо было ей сказать. Он не хотел, чтобы она узнала плохие новости вечером, когда она уже устанет.

После обеда, когда служанка удалилась, он сказал:

— Мне надо с тобой поговорить.

Его голос звучал так серьёзно, что она подняла глаза, перестав рассматривать крошки на столе.

— О школе, — сказал он.

— О школе?

Он постарался сразу же перейти к делу.

— Нам приходится платить за больницу, а дела последнее время не идут. Я составил бюджет… Ты знаешь, что такое бюджет? Пишешь, сколько ты получаешь, а напротив пишешь, сколько можешь потратить. На одежду, на еду, на образование и так далее. Мисс Маккрейри перед уходом помогла мне всё посчитать.

— Она ушла? Почему?

— Её мама заболела, так что теперь она будет жить у себя дома и ухаживать за ней. Так вот, Жози, наш бюджет практически съедается школой.

Не очень понимая, к чему он клонит, Жози на всякий случай постаралась выглядеть такой же несчастной, как и отец.

— Это дорогая школа, с дополнительными курсами и прочим… Одна из самых дорогих школ в восточных штатах.

Наконец он дошёл до этого места; сейчас он нанесёт ей удар, и от этого у него защемило в горле.

— Похоже, что в этом году мы больше не сможем себе это позволить.

Жози всё еще не до конца поняла, но в столовой повисла тишина.

— Ты хочешь сказать, что в этом семестре я не буду ходить в школу? — наконец, спросила она.

— Да нет, в школу ты будешь ходить. Но не в «Танстолл».

— Значит, в понедельник я не еду в «Танстолл», — ровным голосом сказала она. — А куда же я пойду?

— Во втором семестре ты будешь учиться в государственной школе. Теперь они очень хорошие. Твоя мама училась в государственной школе.

— Папа! — она, наконец, поняла, и была потрясена.

— Не делай из мухи слона. Закончится год, и я думаю, что ты сможешь вернуться и сдать выпускные экзамены в «Танстолл».

— Но, папа… «Танстолл» считается лучшей школой! Ты ведь говорил, что вполне доволен моими оценками в этом семестре…

— Это здесь не при чём. Нас трое, Жози, и мы должны думать друг о друге. Мы потеряли очень много денег. У нас просто не хватит, чтобы отправить тебя в школу.

У глаз показались две первые слезинки, направившиеся вниз по щекам.

Он никогда не мог спокойно смотреть на её горе, но автоматически продолжал:

— Что лучше — тратить слишком много и влезть в долги, или же на некоторое время затянуть потуже пояса?

Но она лишь тихо плакала. И слезы невольно капали всю дорогу до больницы, куда они отправились с обычным еженедельным визитом.

Без сомнений, Джейсон её избаловал. Десять лет семейство Дейвиса на широкую ногу прожило в Париже; он путешествовал от Стокгольма до Стамбула, размещая американские капиталы в различные предприятия. Дела шли изумительно — до поры до времени. Они жили то в прекрасном доме на авеню Клебер, то на вилле в Бьюли. Была у них и английская няня, и гувернантка, внушившая Жози, что исключительные возможности её отца — величина постоянная. Она была воспитана в той же дорогостоящей простоте, что и дети, с которыми она играла на Елисейских полях. Как и они, она считала, что роскошная жизнь — это что-то само собой разумеющееся по достижении определенного возраста, когда ты автоматически получаешь преимущественные права, а с неба падают роскошные автомобили, скоростные яхты и ложи в театрах. У Жози рано выработалась привычка втайне от всех раздаривать большинство лишних вещей, которыми её в изобилии осыпали.

Перемены начались два года назад. Заболела мать, и отец вдруг перестал быть таинственным незнакомцем, только что вернувшимся из Италии с набором кукол «Ленчи» для неё. Однако она была ребенком, быстро ко всему привыкала и вписалась в коллектив в школе «Танстолл», ещё не понимая, как сильно ей нравилась прежняя жизнь. Жози честно пыталась полюбить и новую жизнь тоже, поскольку ей нравились и вещи, и люди, а её воспитание включало идею о том, что перемены всегда к лучшему. Но все быстро прошло благодаря тому, что она любила, была приучена любить, любить всерьёз и надолго.

У больницы Джейсон сказал:

— Про школу маме не говори. Она может заметить, что для тебя это сильный удар, и будет переживать. Когда ты привыкнешь, мы ей расскажем.

— Я ничего не скажу.

Знакомым, выложенным кафелем, коридором они прошли к открытой двери.

— Можно войти?

— Конечно!

Будто соревнуясь, муж и дочь одновременно с обеих сторон постели обняли её. В глубокой тишине их руки и шеи стали одним целым.

В глазах Энни Ли показались слёзы.

— Садитесь. Вон там стулья. Мисс Карсон, принесите еще стул!

Они даже не заметили, что в палате находилась сиделка.

— Теперь рассказывайте. Пожалуйста, берите конфеты. Тётя Ви прислала. Она никак не может запомнить, что мне можно, а что нельзя.

Её лицо, выглядевшее зимой холодным, как мрамор, оживлявшееся, как роза, по весне, а летом бледневшее, как белая клавиша фортепьяно, почти не изменилось. Лишь доктора да Джейсон знали, как серьезно была она больна.

— Все хорошо, — сказал он. — Живем потихоньку.

— А ты как, Жози? Как в школе? Экзамены сдала?

— Конечно, мама.

— И очень хорошо, гораздо лучше, чем в прошлом году, — добавил Джейсон.

— Как пьеса? — ни о чем не догадываясь, продолжала Энни Ли. — Ты всё-таки будешь играть Титанию?

— Не знаю, мама.

Джейсон сменил тему, направив разговор к «ферме», остатку когда-то огромных владений семьи Энни Ли.

— Я бы её продал при первой возможности. Вообще не понимаю, как твоей матери удавалось с неё что-то получать.

— Но ведь удавалось же! До самой смерти удавалось.

— Ну да, колбаса. А теперь, похоже, эта колбаса уже никому не нужна.

Сиделка предупредила, что свидание пора заканчивать. И, чтобы драгоценные минуты не пропали даром, Энни Ли по очереди протянула каждому бледную руку.

***

Когда они сели в машину, Жози спросила:

— Папа, что случилось с нашими деньгами?

Ну что ж… Лучше пусть узнает от него правду, чем будет придумывать всякие глупости.

— Это сложно. Европейцы не могут выплачивать проценты на те суммы, которые мы дали им в долг. Ты знаешь, что такое процент?

— Конечно. Мы проходили это в пятом классе.

— Я должен был определять, есть ли у проекта перспективы, и если мне казалось, что они есть, мы давали им деньги. Когда настали плохие времена, они перестали платить, а мы перестали давать деньги. Поэтому моя работа кончилась, и мы вернулись домой.

Затем он рассказал, что свои деньги вложил в предприятие — да, тысячи, много денег, неважно, сколько именно, Жози — и теперь все эти деньги «застряли».

У стоявшего под сенью старинной военной башни гаража они притормозили, чтобы заправиться.

— Папа, почему тебе так нравится эта заправка? Тебе нравится эта безобразная старая печная труба?

— Это не печная труба. Неужели ты не знаешь, что это такое? Для борьбы с англичанами во время Войны за Независимость нужны были пули, и их лили, сбрасывая оттуда вниз расплавленный свинец. Это исторический памятник.

… Они повернули за солдатским кладбищем конфедератов. Жози вдруг сказала:

— Американцам трудно жилось, правда, папа? Все время надо было воевать, за каждую мелочь!

— Да, наш народ боевой. Поэтому-то мы все сюда и приехали.

— А в Европе все счастливы.

— У них свои проблемы. К тому же ты была ребенком и была полностью от всего защищена. — Остановившись у дома, он добавил: — И что?

— У мамы плохо с сердцем, ты потерял свои деньги, и…

— Ради Бога, не вздумай только себя жалеть! — резко сказал он. — От этого люди портятся. По крайней мере, у нас есть отличный дом. — Он почувствовал укол совести, потому что знал: скоро им придется от него отказаться; но хватит с неё на сегодня плохих новостей.

Войдя в холл, Жози всё еще была поглощена своей внутренней драмой.

— Папа, мы прямо как герои в «Маленькой сиротке Энни», только у нас нет собаки, которая всё время говорит «Ох!». Я вот никогда не слышала, чтобы собака говорила «Ох!», а ты? В юмористических журналах теперь всё время собаки говорят «Ох!» или «Ах!», а я никогда не слышала, чтобы собаки разговаривали.

Разговор плавно перешёл к другой теме, и ему стало легче.

— Мне нравится только Гамп. Правда, когда мне плохо, мне еще нравятся Дик Трейси и X-9.

Жози, вздохнув, пошла к себе в комнату.

— И ведь кажется, что не так уж все и плохо, когда об этом читаешь, — печально сказала она.

II

Не успела Жози привыкнуть к государственной школе, как на неё обрушилась новость о неизбежном переезде. Просторный дом в новом пригороде с огромной лужайкой вокруг отличался от маленькой квартирки, как небо от земли. Большой диван и большая кровать в квартирку просто-напросто не поместились, так что пришлось сдать их на хранение, как и многие другие вещи. Жози в качестве слабого утешения получила разрешение попробовать себя в роли дизайнера интерьеров. Отец едва сдерживал смех.

— Просто великолепно, девочка моя!

— Ах, папа, не притворяйся! Я купила фольгу на распродаже и хотела сделать всю комнату серебряной, как в журнале «Ваш прекрасный дом». А она вся взяла и помялась! И теперь никак не отклеивается — что ни пробовала, только хуже становится.

В выходной по случаю «Дня рождения Вашингтона» она перекрасила мебель. Служащий «Компании чистки и окраски» с ужасом рассматривал ковры, которые ему предстояло отчистить. А вечером на уроке в танцевальной школе матери наказывали детям держаться подальше от её рук, покрывшихся густой сыпью. Ужаснее всего выглядели — в таких случаях всегда лучше перестраховаться! — напоминавшие струпья проказы зеленые и пурпурные пятна, глядевшие с её шевелюры как зловещие, тусклые и сулящие гибель глаза. Что поделаешь, волосы слезами не отмоешь… Пятна держались несколько недель. Через две недели они даже приобрели почти привлекательный — для всех, кроме Жози — оттенок, напоминавший крыши сметенных лавиной европейских деревушек. И слились в один цвет. Совершенно слились.

Жози восприняла это как страшную катастрофу и решила больше не ходить в танцевальную школу «Бэйкон Барн».

Джейсон был против — это было недорого.

— А какой смысл? — сказала она. — Я ведь больше не хожу в «Танстолл». У них свои секреты. Я уже подружилась с ребятами в школе.

— Но ты всё же подумай, — сказал отец.

— Зачем ты говоришь мне «Подумай»?

Оказавшись в изоляции, эти двое теперь стали скандалить и придираться друг к другу похуже взрослых, прямо как сварливые муж и жена.

Джейсон был крайне удручен тем, что всё так вышло — она не должна была видеть его в столь неблагоприятных обстоятельствах.

***

— Давай съездим на ферму, — сказал он однажды в субботу за завтраком. — Ты же там никогда не была?

— Мы можем себе позволить прокатиться на автомобиле?

— Жози, ты хоть на минуту можешь не напоминать мне, что я беден? Я ведь уже объяснял: в текстильном бизнесе лишь три-четыре заказчика платят комиссионные. Это как проценты. Ты сказала, что тебе всё понятно.

— Да.

— И брокеры, которые с ними работают, естественно, не собираются сдаваться — они ведь работали с ними ещё до того, как появился я. И до тех пор, пока я вынужден торговать товаром не первого сорта… Ладно, оставим это, давай лучше о поездке.

— Да, машина у нас быстрая, папочка! Мы и правда можем себе это позволить?

— Чем выше скорость, тем дешевле ездить. Нам надо успеть, пока они не закончили первую партию колбасы.

Предстояло проехать семьдесят миль, среди разбросанных по полям ледником валунов, среди вечно возвышавшихся алых отрогов Аппалачей, среди деревушек, имена которых ему никогда не приходило в голову узнать — так прочно засели их образы в его сердце…

А сердце Жози всё ещё не покинуло Францию. Она не столько смотрела по сторонам, сколько думала.

— Папа, а почему бы нам не заработать много денег на ферме? Как бабушка. И будем на них жить. И разбогатеем.

— Я же тебе говорил, у нас теперь уже не ферма. Это просто… Просто большой свинарник!

Но он тут же сбавил тон, увидев, что она нахмурилась.

— Ну, девочка моя, конечно, это не совсем так. Сенека-младший понемногу выращивает на продажу овощи…

— Что ещё за Сенека-младший?

— Ну, был там Сенека-старший, а теперь есть Сенека-младший…

— А ферма была очень большая, папа?

— Вот всё, что ты видишь, было нашим.

— До самых гор?

— Ну, не совсем…

— Ого, какая большая!

— Да, большая и хорошая, даже для этих мест, — ответил он с характерным местным акцентом.

Через некоторое время Жози спросила:

— Как делают колбасу, папа?

— Забыл. Кажется… Сейчас, дай вспомнить… Кажется, берут шестнадцать фунтов нежирного мяса и шестнадцать жирного. Затем пропускаем через мясорубку и смешиваем. Затем добавляем специи: девять столовых ложек соли, девять перца, девять шалфея…

— А почему девять?

— Ну, так твоя бабушка делала…

Едва Джейсон в меру своих возможностей удовлетворил ненасытное любопытство Жози по поводу рецепта, как они свернули на извилистый проселок, ведший к ферме.

Сенека-младший, оторвавшись от работы, поспешил к ним навстречу.

— Ну, как тут у вас? — спросил Джейсон.

— Да только начали, мистер Дейвис. Вчера вечером мясо разделали. А потом несколько парней вдруг решили, что им теперь можно весь день спать. И что мне теперь, платить им за это? Только всех щенков мне тут с толку сбили!

— Щенков? — переспросила Жози.

Тут он обратил на неё внимание.

— Да-да, мисс. У нас тут щенки за всё в ответе! Так у нас говорят: «Не будет от щенка толку, коли сам себя прокормить не сумеет».

Выйдя из машины, они пошли к коптильне.

— Мы ведь неплохо платим, — сказал Джейсон. — Им по-прежнему разрешают брать свиной рубец, шкварки, головы?

— Всё как всегда, мистер Дейвис. Даже землекопы усердно работают. Вон, гляньте на тетушку Роузи, которая ещё на вашу тещу работала — она приправу так сыпет, что чуть руки не отваливаются!

Негритянка весело их поприветствовала.

— Добрый день, мистер Дейвис и юная леди!

Она прекратила работу, стерла острые специи с рук большим старым кухонным полотенцем и обняла ребенка.

— Ох, ну прямо вылитая мать!

Жози вошла в коптильню. Прошла мимо бочонков с мукой, с солью, с топленым салом, с тростниковым сахаром, с рафинадом, с сахарным песком. На выходе она столкнулась с молоденькой негритянкой, несшей на голове ведро с молоком.

— Ой, простите!

Ни на секунду не потеряв равновесия, девушка весело рассмеялась.

— Да что вы! Девчонки уж года три как собираются меня подловить, чтоб я грохнулась, да только никак у них не выходит!

…Жози вышла из коптильни и увидела, что отец о чём-то рассказывает Сенеке-младшему, который периодически отвлекался, чтобы дать указания своим помощникам.

— Тётушка Джинни, ты же взяла решето для пшеницы! А чтобы отсеять стебельки шалфея, надо взять решето под кукурузу!

Внимание Жози одинаково привлекали и процесс приготовления фарша, и разговор отца с Сенекой-младшим.

— Мы ведь никогда не делали дешевку, но ты только послушай! — он достал из кармана письмо и прочитал вслух: — «К сожалению, брать вашу продукцию на реализацию мы больше не сможем из-за отсутствия заказов». И я уже не верю, что дело только в тяжелых временах. Ведь это был продукт высшего сорта, его знали в любом восточном штате! Качество понизилось. Где же твоя гордость, приятель? Они же раньше с заказами едва справлялись! Да, что-то вы не так делаете.

— Понятия не имею, что именно, мистер Дейвис.

Когда они уезжали, похолодало, и на фоне белых платанов разгорался костер из сучьев пекана.

— Папа, если бы это была моя ферма, я бы обязательно выяснила, почему колбаса стала хуже!

Жози понемногу утрачивала веру в своего отца. Когда-то папа был «изумительным», и так она и продолжала думать, поскольку ей вовремя привили понятие о том, что долг превыше всего. С детства ей внушили великую идею о том, что работа требует не только энтузиазма — хотя это тоже очень важно — но и полной самоотдачи. А когда жизнь надолго вступает в период разочарований и напряжения, часто случается, что именно этого как раз и не хватает.

III

В средней школе Жози отставала по некоторым предметам, но на уроках литературы у неё была единственная трудность: как снизить свой уровень до уровня остальных учеников. Тяжелее всего ей давалась «История древнего мира», которую она никогда не учила — однажды она до глубины души поразила учителя, ответив, что Юлий Цезарь был египетским фараоном, вспомнив мельком пролистанную книгу «Антоний и Клеопатра». В школе она почти ни с кем не дружила. Еще чуть-чуть, и весь её мир окончательно сместился бы в область воображения.

***

Для Джейсона было мало радости в том, что промозглой поздней зимой его дочь понемногу стала терять веру в него. Она обладала правом на уверенность и другими особыми привилегиями, что являлось такой же неотъемлемой частью её характера, как и чувство ответственности — вот от этого-то и возникало между ними напряжение. Но что-то исчезло — Жози перестала почитать мудрейшего, справедливейшего, выполняющего все её желания.

Он пытался поддерживать свой моральный дух, не давая себе ни минуты покоя, непрестанно гоняясь за новыми покупателями текстиля. Жиденький ручеек комиссионных едва-едва поддерживал его на плаву. Если бы ему удалось заполучить хотя бы одного крупного клиента, он был бы спасен — он ведь обладал отличной репутацией. Сочувствующие оптовики честно пытались взять его в дело, однако мешало то, что его товар был не того сорта, который им требовался.

***

Настал тот черный день, когда он сломался — иссиня-черный, красно-черный, зелено-черный день для тех, кто к такому не привык. С утра заявилась жена бакалейщика; в гостиной она громко объявила, что ни она, ни её муж более ничего не намерены отпускать такому клиенту.

— Прошу вас, тише! — попросил её Джейсон. — Дождитесь хотя бы, пока дочь в школу уйдёт!

— Ваша дочь? А о моей вы подумали?! Вы нам должны тысячу десять долларов…

На лестнице послышались шаги Жози.

— Доброе утро, папа! Доброе утро, миссис Дешхейкер!

— Доброе утро.

Невозмутимость Жози на некоторое время обезоружила миссис Дешхейкер, однако после того, как девочка ушла в столовую, она объявила окончательный ультиматум. Джейсону оставалось лишь мямлить:

— Да-да, я постараюсь… На следующей неделе полностью, а сегодня — частично.

У него оставалось ещё серебро, в целости и сохранности: ваза, подаренная к свадьбе от имени Верховного суда, фамильные столовые приборы Ли с гербом его дедушки…

Джейсону была знакома эта вывеска. У мистера Кэйла гарантировалась полная конфиденциальность, он был самым щедрым, самым надёжным.

— Здравствуйте, сэр.

Он просто стоял и ждал, как настоящий мэрилендец, из простой семьи, но с безупречными манерами. Алчность лишь едва проглядывала сквозь его невозмутимую маску.

Джейсон со сконфуженным лицом что-то промямлил. Мистер Кэйл видел такое не впервые и сразу же его перебил.

— Хотите занять деньги?

— Да, под залог — серебро.

— Какое именно?

— Столовое серебро. Бокалы, которые долго… — он умолк, унижение стало невыносимым, — … и кофейный сервиз.

— Ну что ж… Естественно, необходимо сначала взглянуть.

— Конечно. Возможно, еще кое-что, кое-какая мебель. Несколько вещей… Я выкуплю их через месяц.

— Да-да, конечно — я не сомневаюсь!

Как же, выкупишь, подумал он про себя. У него был богатый опыт…

В холле больницы Джейсона остановила дежурная медсестра и попросила его присесть. Заканчивавший обход доктор Кейстер желал переговорить с ним до того, как он пройдет в палату к жене.

— О чём?

— Он не сказал.

— Ей хуже?

— Я не знаю, мистер Дейвис. Он просто хочет с вами поговорить…

Отвечая, она стерилизовала термометры.

***

Через полчаса в небольшой приемной доктор Кейстер высказал ему свои соображения.

— Ничего не помогает. Впереди у неё лишь годы без движения; вот всё, что я могу сказать — годы без движения. Мы все к ней здесь привязались, но мы не хотим вас напрасно обманывать.

— Она никогда не выздоровеет?

— Скорее всего, нет.

— Вы считаете, она никогда не будет здорова? — снова спросил Джейсон.

— Такие случаи, конечно, бывали…

…… И тогда исчезла из жизни весна — апрель, май, и июнь. Все они исчезли.

… Апрель, когда она явилась ему, как сладкий ручей. Май, когда она была горным склоном. Июнь, когда они сжимали друг друга в объятиях так крепко, что на свете не оставалось ничего, кроме ресниц, щекотавших глаза…

Доктор Кейстер сказал:

— С этим, мистер Дейвис, можно лишь смириться.

Джейсон ехал домой в такси после очередного поклонения скорбному образу своей любви; машина выехала на оживленную рыночную площадь, где шёл коммунистический митинг. Вся ярость агитатора обрушилась на Джейсона в такси.

— А вот и один из них! Смотрите, где он и где мы! Мы перевернём их всех вверх тормашками и будем трясти до тех пор, пока из них не начнут сыпаться заработанные нашим трудом монеты!

Джейсон подумал: а что посыплется из него? Ему едва хватит заплатить за такси.

***

Наверху, в спальне, он уже третий раз взвешивал в руке свой револьвер тридцать восьмого калибра. Страховка выплачена…

«Дай же мне сил застрелиться! — взмолился он. — Не колебаться! Засовываем в рот…»

Резко зазвонил телефон, он бросил пистолет на застеленную двуспальную кровать.

Послышался женский голос:

— Мистер Дейвис? Приемная директора Маккатчена. Секундочку.

Затем послышался спокойный и уверенный мужской голос.

— Говорит Маккатчен, директор школы. У меня неприятные новости, мистер Дейвис. Мы вынуждены исключить вашу дочь Жозефину из школы.

У тяжело дышавшего Джейсона вдруг перехватило дыхание.

— Мы сочли необходимым известить вас до того, как она появится дома. Я звонил вам в контору. Мне жаль, но за вопиющий проступок мы вынуждены исключить трех девушек. Увы, как только ученик позволяет себе пасть столь низко, что это не укладывается ни в какие рамки, мы вынуждены жертвовать индивидуумом ради блага большинства. Я созвал педагогический совет, мистер Дейвис, и решение было принято единогласно.

— О каком проступке идет речь?

— Об этом я не могу рассказать по телефону, мистер Дейвис. Я буду рад принять вас после занятий в любой день, кроме четверга, с двух до четырех. Должен добавить, что мы были более чем изумлены, узнав, что к этому делу причастна Жозефина. Она всегда держалась, как бы это сказать, особняком; и не то чтобы учителя относились к ней как-то по особенному, но… Тем не менее, теперь уже ничего не поправишь.

— Ясно, — сухо произнёс Джейсон.

— Всего доброго, сэр.

Джейсон взял револьвер и стал вытаскивать патроны из барабана.

Значит, придется еще немного потерпеть, подумал он.

***

Жози пришла домой через полчаса. Губы, обычно улыбающиеся, застыли в жесткой гримасе. На щеках темнели полоски высохших слез.

— Привет.

— Привет, дочка. — Он ждал её внизу; она сняла пальто и шляпу.

— Что там такое стряслось?

Она яростно на него посмотрела.

— Не скажу! Хоть бей меня, хоть пытай!

— Господи, да что с тобой? Разве я тебя когда-нибудь бил?

— А они сегодня хотели, потому что я не сказала то, что они хотели услышать.

Жози забилась в угол большого дивана и стала реветь. Он прошёлся по комнате, озабоченный и смущенный.

— Не надо мне ничего рассказывать, Жози. Чтобы ты ни сделала, ты всё сделала правильно. Я верю тебе, девочка моя, и всегда буду верить. Я даже не буду пытаться узнать.

Заплаканные глаза уставились на него.

— Не будешь? Обещаешь, честное слово?

— Да. У меня только что возникла идея. Если только… Лучше сказать, до тех пор, пока я не получу работу у фирмы Гербома, у меня будет полно времени по вечерам. Давай я сам какое-то время побуду твоим личным преподавателем. Когда-то мне очень хорошо давались латынь и алгебра. А что касается литературы, то мы попросим список для чтения в библиотеке.

Она снова всхлипнула и уткнулась в большую подушку.

— Ну, девочка моя! Прекрати. Мы не сдадимся, ни ты, ни я. Сходи в ванну, и давай ужинать.

Когда она ушла в свою комнату, Джейсон стал заставлять себя думать о чем-нибудь, что не касалось лично его. И ему вспомнилось, о чем они утром разговаривали с Энни Ли.

— Не понимаю, что же такое с фермой? Ведь все было так просто. Добавляешь приправы: девять столовых ложек соли, потом девять — золы пекана, перец, шафран. Ну и вырезку не забыть добавить…

— Зола пекана? — воскликнул Джейсон. — Вырезка?

Его неподдельное изумление так удивило её, что она даже привстала в кровати, и он мягко уложил её обратно.

— Ты что? Неужели Сенека-младший не добавляет вырезку? И не кладет золу пекана?!

… Джейсон сел в гостиной и написал письмо Сенеке-младшему.

Когда Жози спустилась вниз, он сказал ей:

— Отнеси, пожалуйста, на почту. Это касается фермы.

Взглянув на адрес, Жози спросила:

— Папа! Ты серьёзно собрался меня учить?

— Я? Серьёзней некуда. Буду учить всему, что знаю сам.

— Ладно.

И в сумерках он всё еще сидел над потрепанным учебником.

— Цезарь, — произнёс он, раскрыв книгу. — Обращается к проклятым швейцарцам!

Он стал переводить:

— В Швейцарии, где рубили головы богам и людям…

— Что-что, папа?

— Момент. В Швейцарии рубили головы людям, а затем рубили головы богам… Сложновато у вас как-то… В моё время латынь была совершенно другая. — Джейсон с раздражением посмотрел на Жози. — Вам что, не дают предложения для перевода? «Helvetii qui nec Deos nec homines verebantur». Кажется, это означает «дрожать»… «magnumdolorem»… Это значит, что все кончилось печально. Почему ты попросила меня перевести это в первую очередь?

— Я тебя не просила. Я эту часть знаю. Здесь написано, что гельветы, не боявшиеся ни богов, ни людей, впали в великую печаль от того, что со всех сторон их окружали горы.

Он опять стал читать:

— «Patiebanturquodexomnibuspartibus», что значит крепостной вал высотой десять футов! — восторженно выкрикнул он по другую сторону настольной лампы.

— Точно! Ты в примечании подсмотрел.

— Я не подглядывал, — соврал он.

— Дашь честное слово?

— Давай займемся чем-нибудь другим.

— Не мни себя педагогом!

Так окончился первый вечерний урок латыни.

Полистав книгу, Жози нашла нужное место и принялась вслух медленно читать:

— «Если доходы государства в виде налоговых поступлений увеличились с одного миллиарда долларов в 1927 году до пятисот миллиардов долларов в 1929, то каково процентное увеличение дохода?»

— Давай дальше, — сказал Джейсон.

— Сам давай дальше, папочка. Ты же у нас великий математик! Вот эту попробуй.

— Так, я сам прочту: «Сумма взаимно обратных матриц двух последовательных четных чисел равна нулю. При этом сумма двух других последовательных чисел составляет 11/60. Найдите числа». — И Джейсон произнёс: — За Х всегда берем неизвестное количество. Должно быть какое-нибудь множество — ты какое-нибудь знаешь?

— Отличное множество.

— Ну, надо хоть с чего-нибудь начать, — он снова углубился в книгу: — «Если доходы государства увеличились с пяти миллиардов в 1927 году…»

Его силы на этом кончились.

— Милая моя, — сказал он. — Через неделю я всё это выучу.

— Хорошо, папочка.

— Тебе пора ложиться спать.

Повисла значительная тишина.

— Я знаю.

Она подошла к нему и чмокнула его в лоб, прямо в старый бейсбольный шрам.

VI

Дабы не перегружать нашу хронику деталями, мы пропустим здесь то время, когда ферма Энни Ли возвращалась к жизни — когда Сенека-младший наконец понял, что мистер Дейвис на самом деле желает, чтобы в колбасу добавляли вырезку, и даже тот день, когда его осенило, что важной добавкой были девять столовых ложек золы пекана.

Количество заказов на поставки стало увеличиваться. Ферма, вместо того чтобы едва-едва сводить концы с концами, стала потихоньку приносить прибыль.

VII

Иногда ночью Джейсон приходил в её спальню и сидел у кровати. Но не сегодня. Он взял с собой в гостиную «Записки о галльской войне» Юлия Цезаря.

«Швейцарцы, не боявшиеся ни богов, ни людей, впали…»

«Ну и чего я испугался?» — подумал Джейсон. Ведь это он вел восьмерых парней из Огайо на смерть в какой-то французской конюшне и вышел из боя, потеряв лишь маленький кусочек кожи с левого плеча!

«Швейцарцы, не боявшиеся ни богов, ни людей, впали…»

Он придвинул лампу ближе.

Наступила ночь, закружился карнавал глаголов и причастий. Около одиннадцати зазвонил телефон.

— Говорит мистер Маккатчен.

— Слушаю.

— По отношению к вашей дочери была допущена ужасная несправедливость.

Кажется, дело заключалось в дерзкой вылазке в раздевалку мальчиков; кого-то поставили у входа «на стреме». Когда появились дежурные по школе, «часовая» сбежала, а оказавшаяся поблизости Жози попыталась предупредить остальных об опасности.

— Простите, мистер Дейвис. К сожалению, в подобных случаях мы мало что можем сделать — лишь принести свои самые искренние извинения.

— Понимаю.

В телефоне раздался голос мистера Халклайта.

Наконец-то! «Всеамериканская текстильная компания»!

— Приветствую, мистер Дейвис! Я сейчас в Филадельфии. Да-да, помните, мы вам писали? Завтра я буду в ваших краях, так что хотелось бы к вам заглянуть. Простите, что так поздно…

Стол был уже накрыт к завтраку — но Джейсон, успев сходить в контору и обратно, прошёл в спальню. Жози, услышав, что он пришёл, тут же поднялась наверх, постучала в дверь и с тревогой спросила:

— Ты в порядке?

— Да, просто устал. Всю ночь работал. А, вот еще: если сегодня будешь ужинать с подружками… — ему было трудно выговаривать эти длинные и сложные слова — … так вот, не забудь прибрать потом комнату. Очень важная встреча. По делу.

— Хорошо, папа.

Он, покачиваясь, держался за спинку кровати.

— Моё будущее в руках этого человека. Мне просто необходимо ему понравиться.

И, больше не в силах произнести ни слова, он зарылся головой в подушку.

VIII

В одиннадцать часов цветная служанка впустила нежданного гостя — мистера Халклайта. Во время инспекционных поездок по стране мистер Халклайт волей-неволей утрачивал всю свою доброту. Проницательность была для него главным орудием труда, и оно притуплялось от чрезмерного использования при необходимом для бизнеса отсеве негодных и слабых. Халклайт безошибочно различал свежее и гнилое — отчасти из-за этого его и избрали вице-президентом «Всеамериканской текстильной компании». Но лишь отчасти. Вторым фактором, повлиявшим на принятие решения, стала присущая ему доброжелательность.

В комнату вошла девочка.

— Доброе утро. Твой папа дома? Он меня ждёт.

— Проходите, пожалуйста. У папы простуда, он прилег отдохнуть.

Поднявшись в спальню Джейсона, Жози попробовала растолкать беспробудно спящее тело — безрезультатно. Она вернулась в гостиную.

— Папа сейчас спустится, — сказала она. — Он просит прощения, ему надо одеться.

— Да ничего страшного, подожду. Ты, наверное, дочь мистера Дейвиса? — спросил мистер Халклайт.

Жози прошла в другой конец комнаты, непринуждённо уселась у фортепьяно, но тут же обернулась, быстро приняв решение.

— Мистер Халклайт, у папы грипп, и врач запретил ему вставать с постели. А он всё равно хочет к вам выйти!

— Но мы ему не позволим, правда?

— И врач не разрешил. Но папа у меня такой: если сказал, что сделает — всегда делает. Ему не хватает женской заботы. А я так занята в школе…

— Передай ему — ни в коем случае не надо вставать! — повторил Халклайт.

— Да я даже не уверена, что он сможет.

— И еще скажи — всё в порядке!

Она сходила в папину комнату и тут же вернулась.

— Он просил передать вам свои извинения. Он сожалеет, что не может вас принять.

У неё мучительно заболело сердце. И ведь надо было скрывать эту боль — ничего тяжелее этого ей в жизни еще не выпадало.

— Мне тоже очень жаль, — сказал мистер Халклайт. — Мне надо было с ним кое-что обсудить. Сколько лет вашему отцу, юная леди?

— Точно не скажу. Думаю, около тридцати восьми.

— Ну, и в тридцать восемь ведь можно быть юнцом, — сказал он. — Твой папа ведь не старый, верно?

— Да, папа у меня молодой. Но он очень серьезный, — она замолчала.

— Продолжай, — сказал Халклайт. — Расскажи мне о нём. Я только докурю эту сигарету и перестану тебе мешать делать уроки. Хотя мне кажется, что тебе лучше поменьше бывать в папиной комнате, пока он болеет.

— Да, я стараюсь.

— Ты любишь папу?

— Да. Его все очень любят.

— Его часто не бывает дома?

— Да нет… Хотя да! Он каждую неделю ездит навещать маму. И еще он каждый день по полчаса гуляет, когда я ложусь спать. Он выходит, когда я отправляюсь в спальню, а когда я слышу, что он вернулся и открывает дверь, я кричу ему «пу-дир бон-суа».

— Вы говорите по-французски?

Она пожалела, что проговорилась — пришлось признаться:

— Я выросла во Франции.

— Что, и твой папа тоже?

— О, нет, папа у меня настоящий американец! Если честно, он по-французски почти не говорит.

Халклайт встал. Он принял решение — а почему, и сам вряд ли смог бы объяснить.

— Передай папе, что мы хотим с ним работать. Быть может, это его подбодрит и поможет поскорее выздороветь. Скажи ему: «В.С.А.Т.» Запомнишь? Он поймет.

IX

Снова наступил апрель. Они гуляли по зоопарку.

— Год был очень тяжелый, Жози.

— Я знаю, папочка. Смотри, павлины!

— Это и есть твоё образование, Жози. Вряд ли ты узнаешь о жизни что-нибудь важнее этого. Ты потом поймешь.

— Я знаю, что у нас были трудные времена, папа. Но всё снова хорошо, правда? Погляди на павлинов, мон пер. У них нет никаких забот.

— Ну что ж, раз ты так настаиваешь, давай посидим на скамейке и посмотрим на них.

Жози некоторое время сидела и молчала. Затем сказала:

— Мы ведь были прямо как эти павлины, правда?

— Что?

— И им наверняка бывает плохо, и у них бывают неприятности, когда из хвостов выпадают перья.

— Наверное. В какую школу ты хочешь ходить в следующем году? Можешь выбирать.

— Теперь мне уже не важно. Посмотри на павлина! Смотри, он хочет продолбить клювом решетку и выбраться из клетки. Он самый лучший, правда?

Джейсон сказал:

— В конце концов, если смотреть шире, то год был не такой уж и плохой.

— Что? — Жози повернулась к нему. Она была уже у клетки и безуспешно пыталась просунуть птице сквозь прутья очищенный орешек. — Папа, да хватит тебе переживать! Уже несколько месяцев самое трудное у нас позади. На следующей неделе выписывают маму. Быть может, скоро мы снова станем тремя красивыми павлинами.

Джейсон подошел к клетке.

— Наверное, и у павлинов есть свои проблемы.

— Да, наверное. Смотри, папа! Он ест попкорн!


Рассказ написан в Балтиморе в начале 1935 года. Фицджеральд и его дочь Скотти тогда проживали в доме 1307 на Парк-Авеню, а Зельда находилась в больнице Шеппард-Пратт. Заработки от публикаций в журналах практически иссякли, денег не было; Скотт действительно был вынужден заложить серебро (эту серебряную вазу из рассказа поднесли в подарок на свадьбу члены верховного суда штата Алабама, в котором долгие годы служил отец Зельды, Энтони Сейр). Вот что Скотт записал в своем «Гроссбухе» в феврале 1935: «Написал рассказ о павлинах. Очень плохо себя чувствую. Огромные долги. В воскресенье, 3-го, ездил в Трайон. Оак-Холл. Бросил пить — ликер и вообще спиртное, в четверг 7-го (точнее, в среду 6-го в 8-30 вечера).» Рассказ был отклонен журналами «Сатердей Ивнинг Пост», «Ледиз Хоум Джоурнал», и агент Гарольд Обер больше не пытался продать рукопись. Рассказ был впервые опубликован в 1971 году в журнале «Эсквайр», версия была сильно сокращена и отредактирована. Перевод выполнен без сокращений, с полного текста из рукописи 1935 года.


Оригинальный текст: Lo, the poor peacock! by F. Scott Fitzgerald.


Перевод © Антон Руднев, 2010.


Используются технологии uCoz