Ф. Скотт Фицджеральд
По расписанию


Рене нравился старый дом в сентябрьском обрамлении красных кленов и серебристых берез, с лужайкой, по которой в поисках припасов неустанно сновали трудолюбивые белки. Расшатанное каркасное строение находилось в пригороде университетского городка. В 1880-х там кто-то жил, в 1900-х оно превратилось в окружную богадельню, а теперь там снова жили. Немногие современные семьи согласились бы поселиться среди стонов отживших свой век водопроводных труб, без серебристых трелей телефонного аппарата, однако Рене сразу же влюбился в это место, едва увидал широкую веранду, выходившую прямо в заброшенный парк площадью пять акров — точь в точь как в доме его детства, оставшемся в Нормандии. Белки-трудяги за окном напомнили Рене, что настало время завершить кое-какие собственные приготовления на зиму. Он отложил работу, достал большой лист бумаги, расчерченный на прямоугольники, и внимательно прошелся по нему еще раз. После чего вышел в холл и крикнул в сторону лестницы на второй этаж:

— Ноэль!

— Что, папочка?

— Спустись ко мне, шери!

— Но ты же сам велел мне убрать солдатиков!

— Потом уберешь. А сейчас сходи к Слокумам и позови мисс Бекки Снайдер. Мне надо с вами обеими поговорить.

— Папа, а Бекки у нас. Она в ванной.

Рене даже вздрогнул.

— Она? В ванной?!

Благодаря многочисленным щелям и усадке в доме была потрясающая акустика, поэтому сверху до него донесся другой, уже не детский, голос:

— У Слокумов вода очень плохо течет — ванна наполняется целый день. Ну, я и подумала… Здесь ведь ничего такого, правда, Рене?

— Ничего такого?! — воскликнул он. Ситуация и так уже была щекотливей некуда, а тут еще… «Ничего такого». Да ведь если Бекки принимает здесь ванны, то тут она, наверное, и живет — вот что подумает любой случайный гость! Он представил, как пытается объяснить жене декана факультета миссис Макинтош, какие такие сложные обстоятельства привели к тому, что Бекки Снайдер сейчас наверху в его доме принимает ванну.

Ну и что ж, здесь бы ему это вполне удалось — хотя, будь он во Франции, он бы точно покраснел.

Его дочь, Ноэль, спустилась вниз. Ей было двенадцать,  она была похожа на его умершую жену: красивая и хрупкая. Раньше его это даже беспокоило. Но в последнее время она стала выглядеть крепкой и здоровой, как и все американские дети, поэтому основной его заботой стало её образование. Он решил, что оно должно быть таким же хорошим, как и у всякой маленькой француженки.

— Ты не забыла, что завтра тебе в школу?

— Не-а…

— Что-что?

— Нет, папа.

— И я теперь буду очень занят — я еще никогда не был так занят!

— Ты про свою воду?

— Да, про свою воду. Только представь, сколько ванн для Бекки можно будет наполнить!  У меня ведь теперь есть даже своя маленькая хорошенькая электростанция — фонд профинансировал. Так что, Ноэль, я приготовил для вас расписание, секретарша отпечатала его в трех экземплярах: для тебя, для меня и для Бекки. В твой учебник математики мы приклеим карман, там будет лежать твой экземпляр. Следи, чтобы он всегда был у тебя под рукой, потому что если ты его потеряешь, никто ничего не успеет и у всех день пойдет насмарку.

Ноэль беспокойно заёрзала на стуле.

— Совершенно не понимаю, — сказала она, — почему мне нельзя учиться, как всем? Почему я должна ходить на кучу идиотских…

— Чтобы я больше не слышал этого слова!

— Ладно, так почему мне нельзя быть, как все?

— Значит, ты больше не хочешь играть на пианино?

— Ну да, пианино… Но почему мне надо каждый день ходить еще и на занятия по французскому?

Рене встал, в смятении схватился за свою рано поседевшую голову — ему было всего лишь тридцать четыре.

— Объясняй тебе, не объясняй — всё без толку! — воскликнул он. — Значит, так. Ты великолепно разговариваешь по-французски, и ты не хочешь забыть язык, верно? Так что ты собираешься учить в школе, если ты и так уже знаешь программу колледжа?

— Тогда почему…

— Потому что любой ребенок забывает язык, если не занимается им вплоть до четырнадцати лет. Так устроен мозг, — Рене яростно постучал себя по голове. — Он по-другому не работает!

Ноэль рассмеялась, но отец сохранял серьёзное выражение лица.

— Это же преимущество! — воскликнул он. — Ты же потом запросто сможешь стать актрисой «Комеди Франсе». Понятно?

— А я больше не хочу быть актрисой, — призналась Ноэль. — Я хочу, как ты, заниматься электролизом воды для какого-нибудь фонда. И чтобы у меня была небольшая игрушечная электростанция, а свой французский я буду поддерживать, разговаривая с тобой по вечерам. Бекки, кстати, присоединится, потому что она тоже хочет заниматься.

Отец грустно покачал головой.

— Ну что ж, так тому и быть. — Он отбросил лист бумаги с расписанием, но сделал это так, что листок не попал в корзину для бумаг. — Однако учти, что бездельницей в этом доме ты расти не будешь. У тебя будет чисто практическое образование. Школа в таком случае не требуется, вместо этого ты будешь учиться шить, готовить и вести домашнее хозяйство. Научишься помогать по дому. — Он уселся за письменный стол, всем видом демонстрируя своё отвращение к такой карьере, и жестом указал дочери на дверь, подразумевая, что желает остаться наедине со своим разочарованием.

Ноэль задумалась. Раньше эта шутка пугала её: когда она приносила из школы неудовлетворительные оценки, отец всегда обещал сделать из неё приличную кухарку. Но,  несмотря на то, что она уже не принимала это за чистую монету, ход его мыслей подействовал на неё отрезвляюще. Она всего лишь жутко ненавидела всю эту утреннюю беготню на дополнительные занятия и хотела ничем не отличаться от остальных девочек в классе.

— Ну и ладно, — сказала она. Они оба встали, и в этот момент в комнату вошла Бекки, еще мокрая и розовая после ванны.

Бекки было девятнадцать лет, она была невысока и изумительно красива. Глядя на неё, можно было подумать, что её голову изваяли отдельно, а затем с удивительной точностью установили ей на плечи. Фигура была спортивной и крепкой; голова представляла собой удачное сочетание изгибов, теней и ярких красок, дополнявшихся динамичной мимикой — этот элемент всегда воспринимается как сексуальный, поэтому на улице её вечно провожали восхищенные взгляды. Каждому, наверное, приходилось видеть издали свой идеал красоты. Спустя мгновение после первоначального возбуждения вы начинаете замечать движения лица, и тут же красота начинает испаряться, будто вы смотрели на прекрасную статую, которая вдруг взяла и зашагала с неуклюжестью марионетки. Красота Бекки была совершенно иной. Её мимика позволяла ей оставаться красивой всегда: улыбаясь и хмурясь, и даже презирая, радуясь и одобряя; её красота не стеснялась в выражениях и позволяла ясно выразить всё, что угодно.

Во всем остальном она была не очень развитой и в определённых жизненных аспектах всецело полагалась на суждения Рене дю Кэри. Её с Ноэль ещё ничего не связывало, не считая учёбы у одного и того же наставника — хотя каждая в душе уже поняла, что его любовь придется вечно делить с соперницей.

— Итак, дорогие мои, — продолжил Рене, — давайте оценим наши ресурсы. У нас имеется одна машина, три индивидуума и ни одного телефона. Машину у нас водишь ты, — он указал на Бекки, — и я, а также брат Акелы. Расписание я обсуждать не собираюсь, поверьте мне на слово — оно совершенно! Я над ним работал до часу ночи.

Они послушно сели, а он в гордом молчании еще раз его просмотрел.

— Итак, вот пример: во вторник брат Акелы везет меня в лабораторию, по дороге мы завозим Ноэль в школу. Затем он возвращает машину домой, и Бекки на ней едет на теннис, затем заезжает за Ноэль и отвозит её к мадмуазель Сигур. Потом она едет по магазинам, и так далее.

— А если по магазинам не надо? — спросила Бекки.

— Тогда переходишь к «и так далее». Если у тебя нет «и так далее», то ты отгоняешь машину к лаборатории и оттуда на автобусе едешь домой. Я в этом случае везу брата Акелы… Я хотел сказать, Ноэль… — он уткнулся в расписание, прищурившись — Я везу Ноэль от мадемуазель обратно в школу и затем еду домой. Затем… — он неуверенно замолчал. — Так вот, затем…

Ноэль расхохоталась.

— Прямо как в загадке, — воскликнула она, — когда человек должен переправиться через речку вместе с гусем, лисой и…

— Одну минуту, — по тону было ясно, что Рене вне себя. — Куда-то выпали полчаса! Получается, что брат Акелы должен пообедать за полчаса до обеда?

Бекки, до этого всем видом выражавшая сочувствие, неожиданно превратилась в практичную и уверенную даму. Рене изумила перемена, произошедшая в каждой черточке любимого лица — он слушал её, и в нем вскипали благоговение, гордость и несогласие.

— Может, на эту осень мне лучше прекратить занятия теннисом? — предложила она. — Всё-таки главное — это твой эксперимент и учеба Ноэль. А теннисный сезон и так кончится через месяц-два. Он лишь всё усложняет.

— Бросить теннис?! — скептически повторил он. — Глупый ребенок! Конечно же, ты будешь продолжать занятия. Американки должны быть спортивными. Это — традиция. Все, что нам требуется — это четкая сыгранность, как в команде.

Теннис являлся сильной стороной Бекки. В шестнадцать она выиграла чемпионат среди школьников штата Нью-Джерси, нанеся таким образом маленький городишко Бингхем на карту. Рене следил за спортивными карьерами своих соотечественников Лакосте и Ленглена, поэтому теннисным урокам Бетти он придавал особое значение. Он знал, что в обществе уже пошли разговоры о нем и Бекки, этой девушке, которую он недавно отыскал неведомо где и поместил под крыло мистера и миссис Слокум с соседней овощеводческой фермы. Теннис для Бекки обладал вполне определенным значением, важность которого проявится позже. Для Бекки он должен был стать происхождением — точнее, он был тем, что встанет между Бекки и полностью отсутствующими у неё семейными корнями. И он во что бы то ни стало должен был остаться в расписании.

Рене любил свою жену, американку. Лишь спустя три года после того, как она в агонии угасла в швейцарской клинике, трагическая бесповоротность этого факта перестала еженощно сниться ему в виде черной точки, завершавшей еще не успевший начаться день. Поверив в легенду о том, что каждые семь лет в человеческом теле происходит полная смена всех атомов и молекул, она вписала в своё завещание условие: в случае, если он женится до истечения семи лет после её смерти, завещанный ему скромный доход с капитала будет перечисляться на накопительный счет в пользу Ноэль. Все, что произойдёт спустя семь лет, рассудила Эдит, произойдёт уже с другим, неизвестным ей человеком. Условие ему нисколько не мешало. О женитьбе и речи быть не могло, и это было даже удобно — за годы его вдовства в университетском городке ему удалось избежать множества женских ловушек. Завещанный доход позволил ему заниматься исследованиями под эгидой одного из университетских научных фондов вместо того, чтобы зарабатывать себе на жизнь в качестве иностранного педагога. В профессии ему сопутствовала удача. В прошлом году при уборке остатков чьего-то незавершенного эксперимента ему вдруг пришел в голову абсолютно новый метод повышения реактивной способности катализатора в химических реакциях. Он был уверен, что не пройдёт и года, как он обеспечит Ноэль куда лучше, чем сильно уменьшившийся накопительный счет жены.

Итак, за тысячу дней в его горе появились сильные прорехи: он вдруг заметил, что у него понемногу подрастает дочь и что в жизни у него есть любимая работа. Он стал спокойнее, а его существование оказалось вписанным в ритмические рамки университетской жизни.

— Наши отношения с дочерью, — говорил он в те дни, — можно охарактеризовать как «комплекс Электры». Если бы только человек имел возможность адаптивно изменяться, то я бы определенно отрастил себе материнское лоно и всепрощающую грудь, чтобы стать для неё настоящей матерью, но этого я сделать не в силах. И как мне теперь остановить наш постепенно усугубляющийся комплекс «отец-дочь»?

Проблема разрешилась сама собой. Рене преклонялся перед молодостью, и в один прекрасный день ему бросилась в глаза красота Бекки Снайдер, сверкнувшая с заднего сиденья видавшего виды автомобильчика, застрявшего на шоссе Линкольна. Автомобильчик и правда видал виды — даже несмотря на то, что его основная роль явно заключалась в перемещении юных влюбленных от гнездышка к гнездышку. На его боках слабо проступали остроумные надписи, а капот был, с позволения сказать, варварски изуродован огромными буквами «КОМАНДА ШКОЛЫ БИНГХЕМ 1932». Как и любой другой университетский профессор, решивший прокатиться вечером на велосипеде, Рене дю Карри должен был соблюдать дистанцию и, скорее всего, с улыбкой  пожав плечами, проехал бы мимо, если бы неожиданно не заметил причину неподвижности рыдвана: мертвецки пьяного юношу, ниспадавшего, как тряпичная кукла, с руля.

«Какой кошмар», — подумал он, уложив велосипед на заднее сиденье и ведя машину к месту её назначения. Он представил себе Ноэль в аналогичной ситуации. Лишь вернув юношу вместе с его передвижным ложем под сень родных пенат и присев передохнуть с Бекки и её глухой тетушкой на веранде их дома, смог он осознать, насколько естественна и ослепительна красота Бекки, и как ему хочется прикоснуться к её волосам и сияющему лицу и к тому местечку на её затылке, куда он поцеловал её на прощанье.

Она проводила его до калитки.

— Больше никогда не соглашайся встречаться с этим парнем. Он тебе не пара, — сказал Рене.

— И что мне тогда останется? — улыбнулась она. — Дома сидеть?

Он воздел руки к небу.

— Неужто в сих весях перевелись добропорядочные поселяне?

Бекки поглядела на него с раздражением, будто он должен был знать, что это было именно так.

— Я была помолвлена с одним хорошим парнем, но умер в прошлом году, — сообщила она, и гордо добавила: — Он учился в Хамильтоне. Пригласил меня туда на весенний бал. Но подхватил пневмонию.

— Прости, — сказал Рене.

— У нас здесь с парнями туго. Был тут один, говорил, что устроит меня на работу в театр в Нью-Йорке, но знаю я эти басни. Одна моя подружка ездит в город, чтобы знакомиться со студентами. Сильно не повезло девушке, родившейся в таком вот месте! Понимаешь, здесь нет будущего. Я вот иногда знакомлюсь с мужчинами на корте, но это всё ненадолго.

Он слушал, а она сыпала беспорядочными фразами — в речи угадывалось три разных человека: говорила то дебютантка, то бродяжка, то деревенская девчушка. Всё вместе — смесь невинности, оппортунизма и невежества — вызывало недоумение. Он чувствовал себя заморским гостем из отдаленной страны.

— Я соберу студентов, — пообещал он, к собственному удивлению. — Они должны оценить по достоинству воплощенную красоту, даже если они больше ничего не ценят.

Но вышло всё совсем не так. И получаса не прошло, как полдюжины старшекурсников и даже дама, приглашенная в качестве хозяйки потчевать гостей чаем, догадались, что он отчаянно влюблен в эту девушку, сам ещё об этом не догадываясь — вот почему он так расстроился, когда сразу двое студентов пригласили её на свидания. Когда она пришла к нему в следующий раз, никаких студентов уже не было.

— Я люблю тебя и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, — сказал он.

— Я просто… Я просто не знаю, что сказать.  Я и не думала…

— И не думай. За нас обоих буду думать я.

— И будешь учить меня, — трогательно добавила она. — Я буду стараться!

— Свадьбу придется отложить на семь месяцев, потому что… Боже, как ты прекрасна!

Был июнь, и долгие летние вечера они проводили на веранде, сидя на качелях, всё ближе и ближе узнавая друг друга. Она чувствовала себя с ним, как за каменной стеной — пусть даже и чуть слишком для неё высокой стеной.

Именно тогда условие в завещании Эдит впервые стало для Рене помехой. Семь лет истекали лишь в декабре, а до него ещё надо было дожить. Объявить о помолвке означало подвергнуть Бекки чрезмерно пристальному вниманию университетских дам. Ну а поскольку он считал, что ему исключительно повезло обнаружить столь редкую жемчужину, не могло быть и речи о том, что бы оставить её на время без присмотра в родной пучине Бингхема. Ведь в обществе недостойного юнца и в заглохшей машине посреди дороги её могли заметить и другие ценители красоты, другие проницательные иностранцы. Кроме того, ей было необходимо научиться держать себя в обществе — и он, по примеру свежеиспеченных железнодорожных «королей» Дальнего Запада, отправлявших своих зазноб прямо от барных стоек в женские школы, где их должны были подготовить к предназначенной им судьбой блистательной общественной карьере, думал о том, что хорошо бы было до свадьбы отправить Бекки с дуэньей во Францию. Но он не мог себе этого позволить и поэтому удовольствовался тем, что поселил её в доме по соседству, у Слокумов.

— Это расписание, — сказал он ей, — займет в нашей жизни очень важное место. Ни в коем случае не потеряй свой экземпляр!

— Да, милый.

— Твой будущий муж хочет многого. Он хочет жену-красавицу, он хочет хорошо воспитанного ребенка, и чтобы работа у него спорилась, а жить он хочет за городом. У нас мало денег. Но этот метод, — горячо заявил он, — метод, учитывающий и частное, и общее, позволит нам добиться успеха.

— Конечно, у нас всё получится.

Она поцеловала его, на мгновение прильнула к нему и ушла, а он сел и стал смотреть в окно на белок, продолжавших трудиться даже в сумерках.

«Как странно, — подумал он. — Мне вдруг приходится выступать в роли строгого наставника. Я должен показать моим девочкам, что труд прекрасен, а хорошие манеры –  необходимы. А остальным человек либо уже обладает, либо ему этого не дано.

Расписание — это щит. Теперь у меня уже не будет времени, чтобы обдумывать детали, и при этом нельзя допускать, чтобы их воспитанием занимались голливудские торгаши целлулоидными баснями. Они должны расти; детей нельзя удерживать при себе вечно. Цена слишком высока, и кому-то всегда приходится платить по счету».

Он посмотрел на стол. На нем лежал знакомый, аккуратно сложенный лист бумаги с четко проступавшими линиями прямоугольников, напечатанными на пишущей машинке. Его близнец лежал на стуле, где только что сидела Бекки. Расписания, брошенные и забытые, остались рядом со своим создателем.

— Святые Небеса! — воскликнул он, схватившись руками за свою рано поседевшую голову. — Куи комменсьемен! Ноэль!

II

Расписание Рене пришло в движение с дрожью в коленях и затруднённым дыханием, как при поднятии тяжестей. Ход был нестабильным — на третий день Ноэль потеряла свой экземпляр и ушла с классом собирать гербарий. И два часа брат Акелы, цветной парнишка, который с недавних пор заменял ушедшего в прекрасное далёко старого эконома и всё никак не мог обзавестись собственным именем в доме, напрасно ждал её у школы, из-за чего Бекки пропустила тренировку, а обеспокоенная мадмуазель Сигур была вынуждена пожаловаться Рене. Все это случилось в тот самый день, когда Рене дошёл до отчаяния, пытаясь определить точную последовательность действий, которая бы заставила тысячи блестящих платиновых электродов красиво мутнеть в стеклянных лейденских банках. Придя домой, он просто взорвался, и Ноэль было велено ужинать в спальне отдельно от всех.

С каждым днём он все глубже и глубже погружался в свои эксперименты. В одном из них он пытался воплотить пришедшую ему в голову идею катализатора; второй основывался на новых данных, показавших, что имеется два разных типа воды. Если бы ему удалось с помощью электролиза разложить на составляющие сто тысяч галлонов воды, то у него был бы материал для спектрографического анализа обоих типов, и это дало бы бесценные результаты. Эксперимент поддерживался не только фондом, но и одной коммерческой компанией; он обошёлся уже в десятки тысяч долларов: специально для него была построена небольшая электростанция, была изготовлена тысяча платиновых электродов — каждый в отдельной стеклянной банке — и это не говоря уже о времени, потраченном на сложную и утомительную установку оборудования.

Само собой, дела домашние отошли на второй план. Приятно было сознавать, что обе его девочки здоровы, заняты и с нетерпением ждут его дома каждый вечер. Однако на тот момент все его заботы о семье этим и исчерпывались. У Бекки были теннис и список книг для чтения, который он составил по её просьбе. Она хотела стать достойной женой для Рене; она понимала, что сейчас он пытается возвести прочную конструкцию, которая потом послужит им всем надежной опорой в жизни, и ей было ясно, что именно напряжение текущего момента заставляло его теперь частенько придираться к мелочам. Когда всё чаще вместо «любящего отца» перед Ноэль стал появляться «строгий директор», особенно когда речь шла об учёбе — в дневнике стали появляться записи «невнимательна на уроке» — Бекки решила с ним поговорить. Рене настаивал, что пристальное внимание к манерам Ноэль было вызвано его желанием облегчить ей жизнь в дальнейшем, когда ей понадобятся все её силы для чего-то настоящего – чтобы к этому моменту она не растратила их попусту на тщеславное завоевание ничего не стоящего одобрения одноклассников. «Либо тебе прививают хорошие манеры дома, — сказал Рене, — либо же в тебя их вбивают кнутом в обществе, причем для молодых американцев раны могут оказаться и смертельными. Какая мне разница, «обожает» ли меня Ноэль или нет? Я же не жениться на ней собираюсь».

И всё же метод не работал, несмотря на все усилия. Ему мешала обычная жизнь. Если бы в тот день Бекки, предусмотрительно встав подальше от дороги, не ждала его, или если бы он мог, никого не компрометируя, отправить ей сообщение о том, что ему надо задержаться на работе, то он провёл бы лишние полчаса в лаборатории. И тогда кран не остался бы не закрытым, и свежая вода не влилось бы в уже отсортированную по составу изотопов воду, и тогда не пришлось бы начинать всё сначала. Работа, любовь, ребенок — вполне обычные вещи, ничего сверхъестественного. Он всё обдумал заранее и составил расписание, в котором предусматривались даже мелкие проблемы.

— Давайте всё ещё раз обсудим, — произнёс он, опять собрав около себя своих девочек. — Подумайте о том, что у нас есть метод, воплощенный в этом расписании. Методический подход лучше и правильнее субъективного.

— Не всегда, — ответила Бекки.

— Что ты хочешь сказать своим «не всегда», малышка?

— В жизни машины иногда ломаются, и наша не исключение, Рене. Какой смысл читать им расписание?

— Дорогая моя, — порывисто начал он. — Расписание мы должны читать сами себе! Мы планируем и прогнозируем, и тогда мы заранее проверяем мотор и заправляем бак.

— Ну что ж, будем стараться, — ответила Бекки. — Правильно, Ноэль? И ты, и я, и наша машина!

—  Ты смеешься, но я серьезно.

Она подошла к нему поближе.

— Я не смеюсь, милый. Я очень тебя люблю, и я стараюсь делать всё, что ты скажешь — даже играю в теннис. Хотя с большим удовольствием переехала бы к тебе и ради тебя поддерживала бы в твоём доме чистоту и порядок.

— В моём доме? — он недоуменно осмотрелся. — Но здесь ведь чисто. Каждые две недели, по пятницам, к нам ходит убираться сестра Акелы.

Он вспомнил про этот разговор спустя неделю, когда вечером в субботу к нему в гости зашёл старший ассистент Чарльз Хьюм с женой. Они были старыми друзьями, и в их глазах он сразу же заметил горящий огонёк старинной дружбы-готовой-на-любые-жертвы. Как поживает малышка Ноэль? Прошлым летом Ноэль неделю провела у них в гостях.

Рене крикнул Ноэль, чтобы она спустилась вниз, но ответа не было.

— Видимо, на улице, — махнул он рукой. — Тут у нас деревенская жизнь, знаете ли…

— Да, детям тут раздолье, — ответила Долорес Хьюм. — Но вы присматривайте за ней, всякое ведь бывает — ребенка могут похитить, например.

В голове зашевелились тревожные мысли, но Рене их тут же отогнал.

–Ну а ты как, Рене? — спросила Долорес. — Чарльз говорит, что ты просто горишь на работе!

— Прошу тебя, дорогая! — вмешался Чарльз. — Я всего лишь…

— Не перебивай. Я знакома с Рене гораздо дольше, чем ты. Вы, мужчины, оба целыми днями носитесь вокруг этих ваших банок, а по вечерам Рене наверняка полностью занят Ноэль.

Сказав это, она — или это Рене только показалось? — пристально посмотрела на него, ожидая, как он отреагирует.

— Чарльз рассказывал, что у вас сейчас пошла легкая фаза, так что мы можем пригласить к себе Ноэль. А ты можешь недельку отдохнуть, куда-нибудь съездить.

Рене не сдержался и резко ответил:

–  Я не устал, и ехать никуда не собираюсь.

Прозвучало грубо. Рене ведь очень хорошо относился к своему ассистенту, поэтому добавил:

— Само собой, совсем не потому, что Чарльз не сможет продолжить эксперимент без меня.

— Я думаю о твоей малышке Ноэль, не только о тебе. Детям очень нужно внимание.

Рене уже кипел от ярости и смог лишь вежливо кивнуть в ответ.

— Ну, если наше предложение тебя не устраивает, — продолжала Долорес, — то почему бы тебе не нанять негритяночку, чтобы приглядывала за Ноэль по вечерам? Заодно бы и дом помогала убирать. Французы, возможно, и аккуратнее американцев, но что касается чистоты —  на мой взгляд, тут все одинаковы.

И она оценивающе провела рукой по верху шкафа.

— Боже мой! — с благоговейным ужасом воскликнула она. На руке блестела полоса омерзительно жирной, гадкой и черной смеси мебельного лака и вековой, глубоко въевшейся в дерево, сажи.

— Какой ужас! — воскликнул Рене. И ведь не далее как на прошлой неделе он сам не разрешил Бекки убраться в доме! — Тысяча извинений. Позволь, я принесу…

— Ну что ж, и поделом мне, — признала она. — Пожалуйста, не волнуйся. Я знаю этот дом как свои пять пальцев.

Когда она ушла, Чарльз Хьюм сказал:

— Вынужден перед тобой извиниться за Долорес. Она у меня со странностями, но это, само собой, не повод лезть не в свое дело и распускать руки.

Он умолк. Потому что в комнату неожиданно влетела его жена, и мужчины сразу почувствовали: что-то случилось. На её лице застыла оскорбленная, возмущенная гримаса, будто ей только что нанесли личное оскорбление.

— Мог бы предупредить, что наверх лучше не подниматься, — сказала она Рене. — Твоя личная жизнь меня не касается, но от тебя, Рене, я такого не ожидала.

Рене некоторое время пребывал в недоумении. Догадка родилась быстро, а Долорес холодно продолжила, не дав ему заговорить:

— Естественно, я подумала, что в ванной Ноэль — только поэтому и вошла.

Теперь Рене потерял дар речи: он громко сделал медленный глубокий вдох, медленно поднял руки к глазам, покачивая головой в такт «тик-так, тик-так, тик-так» часов. Затем, резким движением руки положив карты на стол, он начал оправдываться. Девушка — это племянница соседки… Однако уже посреди потока уклончивых слов он понял, что всё без толку. Долорес был примерно годом старше военного поколения, принимавшего всё как само собой разумеющееся. Он знал о том, что до свадьбы она была в него немного влюблена, и он уже понял, что история обязательно просочится в общество университетского городка. Он был в этом уверен и тогда, когда она, наконец, притворилась, что поверила ему, и даже тогда, когда Чарльз, уже в дверях, с пониманием поглядел ему в глаза, дав безмолвное обещание заставить жену не распускать язык.

— Как нехорошо получилось, — огорчилась Бекки. — Как назло, у Слокумов сегодня вода не шла вообще, жара несусветная, я вся взмокла, вот и решила на секундочку заскочить ополоснуться. Видел бы ты лицо этой женщины, когда она вошла! «Ах, да ведь это не Ноэль!» — сказала она, и тут не поспоришь. Оттуда, где она стояла, все отлично видно.

***

Стоял ноябрь, и университетский городок раз в неделю расцветал красочным безумием фиалок и хризантем, запахом хот-догов и значками футбольных команд, а по желто-красным тоннелям аллей носились потоки машин. Обычно — но не в этом году — Рене ходил на матчи. Сейчас его занимала лишь игра драгоценной воды, которая была и не водой вовсе, а божественной, непостижимой жидкостью, которой можно было, наверное, лечить психические болезни у африканских бородавочников или даже выращивать траву на камнях. Иными словами, он выступал в роли преданного слуги своего катализатора, каждое утро тускло мерцавшего ему из стеклянных темниц и закутанного в платиновую проволоку стоимостью в пять тысяч долларов.

К нему как-то раз привел он Бекки и Ноэль, потому что в тот день все слишком рано вышли из дома. Но, рассказывая об экспериментах, он испытал легкое разочарование, потому что Ноэль была полностью поглощена изучением расписания. Для Бекки звенящая напряжением и залитая солнечным светом комната была окутана романтикой — там пахло таинственными газами, витали слабые ароматы рождающегося на глазах знания, а в лейденских банках шипел электрический ток.

— Папа, можно взглянуть на твоё расписание? — попросила Ноэль. — В моём есть одно нечёткое место, никак не могу понять, что там написано.

Он рассеяно протянул ей свой листок — тембр и громкость звуков в установке вдруг изменились, и он осознал: что-то происходит. Он встал на колени у тонкой стеклянной посудины, вооружившись авторучкой.

Вчера он изменил условия эксперимента, и теперь быстро записывал:

Расход 500 см3 в минуту, температура 255°C. Новая газовая смесь: 2 части кислорода на 1,56 частей азота. Слабое реактивное действие, около процента. Меняем состав на 2 части кисл. на 1,76 частей аз. Температура 283°C, платиновая нить накаливания раскалена докрасна.

Теперь он быстро записывал показания датчика давления. Прошло десять минут. Нить накаливания то раскалялась, то меркла, а Рене записывал цифры. Наконец он встал — и даже удивился, обнаружив рядом с собой Бекки и Ноэль; работа заставила его забыть об их существовании.

— Да, ничего не скажешь: повезло! — сказал он.

— Мы в школу опаздываем, — заметила Бекки, а затем извиняющимся тоном добавила: — А что случилось, Рене?

— Ну, так сразу не объяснить…

— Сам знаешь, папочка, — с укором заметила Ноэль, — мы вообще-то должны соблюдать расписание.

— Да-да, конечно. Идите. —  Он торопливо поцеловал каждую в затылок, с радостной гордостью посмотрел на девочек еще раз, тут же выбросил их из головы и стал мерить шагами лабораторию — оставя мысленно мирскую суету, как алтарный служка. И электролиз, кажется,  тоже ускорился. Оба его эксперимента, как строптивая команда, неожиданно решили подчиниться тренеру, почувствовав, что им не выдержать такого напора.

Пришёл Чарльз Хьюм, но ему он не стал пока рассказывать о катализаторе, потому что они сразу же занялись водой. Лишь к полудню у него дошли руки до записей — и тут его как громом ударило: записей не было. Он писал на обороте листа с расписанием, который оказался девственно чистым, будто он писал исчезающими чернилами или всё ему лишь пригрезилось. Но он догадался, что на самом деле произошло: он писал на обороте экземпляра Ноэль, который она забрала с собой в школу. Тут как раз подвернулся брат Акелы, который привез ему какую-то заказную бандероль, и он сейчас же отправил его в школу, поручив забрать копию расписания у Ноэль в обмен на свою. Данные его наблюдений были уникальны, поскольку, невзирая на заклинания: «Вот, вот! Смотри, Чарльз! Скорее иди сюда, смотри!», катализатор теперь отказывался работать.

Они с Чарльзом вышли пообедать на Мейн-стрит, и он заволновался:  куда же запропастился брат Акелы? После обеда они расстались — Чарльзу надо было заскочить в контору городской химической лаборатории поругаться о поставках.

— Да не волнуйся ты так! — сказал он. — Проветри лучше комнату, от хлоридазота дышать нечем.

— Хорошо.

— Знаешь… — тут Чарльз смутился. — Я, конечно, не одобряю поведения Долорес, однако должен тебе сказать, что ты с этой работой уже перегибаешь палку.

— Вовсе нет, — возразил Рене. — Я просто очень хочу получить свои записи. Точно такие же условия эксперимента, возможно, снова получатся лишь месяцы спустя — а может, и никогда.

Едва он остался один, как зазвонил телефон. В трубке послышался далекий голос Ноэль, звонившей из школы.

— Папа, это ты?

— Да, солнышко.

— Тебе по телефону лучше слышно по-английски или по-французски?

— Что? А, ну как тебе удобнее.

— Так вот, я про своё расписание…

— Ну само собой! Ты забрала моё расписание. Зачем?

Голос Ноэль звучал неуверенно:

— Но я не забирала, папа! Ты дал мне своё расписание с какими-то непонятными значками на обороте.

— Это не непонятные значки! — воскликнул он. — Это очень ценные данные. Именно из-за них я послал брата Акелы поменять расписания. Вы поменялись?

— Когда он приехал, я уже ушла на французский, так что он уехал — он сегодня вообще ничего не соображает, день сегодня, что ли, такой? Так что у меня вообще нет расписания, и я не знаю, то ли за мной должна приехать Бекки после тренировки, то ли мне идти гулять с Шериданами и оттуда пешком домой?

— У тебя нет ни одного расписания? — переспросил он, чувствуя, что мир вокруг него  начинает рушиться.

— Не знаю, куда оно подевалось. Может, я оставила его в машине?

— Ты оставила его в машине?!

— Так оно же было не моё.

Он уронил трубку, поскольку обе его руки в этот момент подчинились инстинктивной потребности в жестикуляции: кисти взлетели вверх, чуть не покинув запястья, но всё же опустились обратно под действием силы тяготения. Затем он снова взял трубку.

— … потому что школа закрывается в четыре, и если я буду ждать Бекки, а она не приедет, то дверь закроют, и я останусь на улице.

— Послушай, — сказал Рене. — Слышишь меня? Мне лучше говорить по-английски или по-французски?

— Как хочешь, папочка.

— Ладно. Тогда слушай: до свидания.

И он повесил трубку. Впервые пожалев, что у него в доме нет телефона, он выбежал на Мейн-стрит и поймал такси, которое тут же, бессознательно давя ногой на воображаемый пассажирский акселератор, погнал в направлении к дому.

Дверь была заперта; машины не было; горничной не было; Бекки тоже не было. Он понятия не имел, куда она могла уехать, Слокумы тоже ничего не знали. Его записи могли быть где угодно, их могли выбросить на улицу, скомкав и навсегда лишив его этих данных.

«Но ведь Бекки поймет, что это расписание, — подбадривал он себя. — Она ведь не дурочка, чтобы выбросить наше расписание».

Он был отнюдь не уверен, что оно осталось в машине. Но на всякий случай взял такси и велел ехать в цветной район — а вдруг удастся что-нибудь выяснить у брата Акелы? До этого Рене никогда не доводилось искать негра в черном квартале американского города. Поначалу он даже представить себе не мог, что это такое, однако спустя полчаса проблема обрела присущие ей внушительные очертания.

— Эй, не подскажете, где тут живёт брат Акелы, или сестра Акелы?– окликал он черных как смоль изумлённых прохожих.

— Шеф, да я даже саму Акелу не знаю!

Рене попытался хотя бы вспомнить, имя это или фамилия — но вынужден был признать, что никогда этого и не знал. Время шло, и он всё более убеждался в том, что преследует некоего фантома; ему уже становилось стыдно спрашивать о месте расположения столь явно призрачной и столь явно нематериальной сущности, как обитель Акелы. Изложив свою миссию с дюжину раз, изредка пытаясь скрыть суть дела под лицемерным предлогом поисков сестры Акелы, он почувствовал, что сейчас сойдёт с ума.

Похолодало. Из нахлобученного по-зимнему неба сейчас вот-вот начнет падать снег — который сейчас саваном покроет его брошенные на улице записи, подумал Рене. Он бросил свои поиски и велел таксисту поворачивать домой — надеясь, что Бекки уже вернулась. Но в доме было пусто и холодно. Такси в ожидании тарахтело на улице; он подбросил угля в камин и поехал обратно в город. Надо держаться поближе к Мейн-стрит, подумал он, тогда рано или поздно он обязательно наткнется на Бекки с машиной. Ведь в четко разделённом сообществе из семи тысяч человек не так уж много мест, где можно скоротать вечер. У Бекки здесь не было друзей, впервые пришло ему в голову. Ей практически негде было быть.

Утратив цель и чувствуя себя неуловимым, как брат Акелы, он шёл, куда глаза глядят, заглядывая в каждую забегаловку и кафе. Молодежь всегда что-то ест. Не имело смысла спрашивать, не видел ли кто её, потому что здесь Бекки была всего лишь никому не ведомой  тенью — он сам не позволил ей воплотиться. Реальностью обладали лишь две вещи: его расписание, из-за утраты которого он чувствовал себя столь потерянным и беспомощным, и данные, записанные на его обороте.

С каждой минутой становилось всё холоднее и холоднее. Налетевший из переулков у Колледж-Холл порыв зимнего ледяного ветра заставил его задуматься, забрала ли Бекки Ноэль? Что там такое говорила Ноэль о том, что останется ждать на улице, когда закроют школу? Только не в такую погоду. Неожиданно почувствовав беспокойные угрызения совести, Рене опять взял такси и поехал к школе, но она была уже закрыта, а в окнах не горел свет.

«Ну что ж, значит, и она потерялась, — подумал он. — Очень может быть, что она решила пойти домой одна и её похитили, или же она подхватила простуду, или попала под машину».

Он вполне серьёзно раздумывал, а не заехать ли в полицейский участок, и не поехал лишь потому, что не смог придумать, что бы такого он мог бы им там сказать, не утратив при этом остатки достоинства.

«… что взрослый образованный человек, ученый, ухитрился за один вечер, в таком маленьком городе, потерять всё, что у него было?»

III

А между тем Бекки замечательно проводила время. Пригнав в полдень машину обратно, брат Акелы вручил ей расписание Ноэль, лишь кратко заметив при этом, что не смог отдать его Ноэль, потому что с ней не встретился. Европейцев с их культурой ему на сегодня уже было достаточно, мысленно он уже пересёк Средиземное море, и попытка Бекки вытянуть из него дальнейшую информацию не увенчалась успехом.

У одной из её подруг по теннису появилась возможность через знакомых снять клубный теннисный корт на ранний вечер. Они отлично поиграли; Бекки сильно вспотела, почти насквозь промокла; незнакомая, накачанная энергией атмосфера вызвала у неё благоговейный трепет. А после игры, ощущая прилив сил и умиротворение, она открыла расписание, чтобы выяснить свои обязанности на этот вечер. В расписании значилось заехать за Ноэль, и Бекки отправилась в путь, размышляя понемногу обо всем: о себе и о теннисе; о Ноэль, которую она, получив возможность узнать получше в те вечера, когда Рене задерживался в лаборатории,  понемногу начинала любить; о Рене, в котором она видела заманчивый секрет силы. Но когда она добралась до школы и обнаружила на воротах написанную второпях карандашом записку от Ноэль, в ней неожиданно поднялась волна протеста.

Дорогая Бекки: я взяла папино расписание и потеряла его, теперь не знаю приедешь ты или нет. Миссис Хьюм сказала, что я могу подождать у неё дома, так что если ты это читаешь, то пожалуйста, заезжай за мной к ней. Ноэль.

Если и был на свете человек, встречи с которым Бекки всеми силами старалась избегать, то это была именно миссис Долорес Хьюм. В этом она была абсолютно уверена и даже не могла вообразить, что бы такое могло заставить её появиться в доме миссис Хьюм? Её отнюдь не тянуло к леди, которая столь неприязненно изучала её в ванной — мягко выражаясь, она не горела желанием когда-либо увидеть её вновь.

Она злилась на Рене. Как ни крути, а получалось, что он её стыдится. В глубине души она отдавала себе отчет в сложности его нынешнего положения, однако после тренировки у неё на щеках играл чудесный здоровый румянец, и ей вдруг показалось оскорбительным, что любой может думать о ней пренебрежительно. Теории Рене — всё это очень хорошо и правильно, однако она давно уже могла бы быть в сто раз счастливее, если бы они объявили о своей помолвке — пусть даже она стала бы главной темой разговоров университетских кумушек на месяц или два. Бекки чувствовала себя человеком низшей касты, и у неё появилось чувство неполноценности. Что, в свою очередь, привело к тому, что жизнь по расписанию она стала рассматривать как своего рода тиранию, и уже не раз она задумывалась, а не слишком ли много она приносит в жертву, полностью и беспрекословно подчиняя каждый час каждого дня своей жизни чужой воле?

«Пусть сам едет за Ноэль, — решила она. — Я умываю руки. Раз уж ты такой мудрый, надо было следить, чтобы я не попадала в такие ситуации».

Прошёл ещё час, а Рене всё никак не мог вспомнить, куда же он её отправил? Он планировал её дни, но до сих пор никогда особо не задумывался, чем же она должна их заполнять? В глубоком унынии возвращаясь обратно в лабораторию, он ускорил шаг, увидев здание — теперь его снедала новая забота. Он отсутствовал более трех часов; барометр неуклонно падал, а три окна оставались открытыми; он никак не мог припомнить, кто именно — он сам или Чарльз? — должен был попросить сторожа не прекращать топить в выходные. Баночки, его драгоценная вода в лейденских банках… Он влетел в старое здание, почти не касаясь покрытых инеем ступенек, в ужасе от того, что ему сейчас предстоит там увидеть.

Тяжело дыша, он открыл дверь — в этот момент одна закупоренная банка с хрустящим хлопком раскололась. В трех длинных помещениях тесными рядами поблескивала почти тысяча таких же, и он затаил дыхание, ожидая, что они тоже сейчас разом лопнут — ему показалось, что он уже слышит безнадежный хруст стекла. Он увидел еще одну разбитую банку, а затем в дальнем ряду — ещё одну. В комнате стоял жуткий холод, снежный ветер задувал во все три окна; металлические краны обледенели.

На цыпочках — опасаясь, что одно неверное движение повлечет за собой девятьсот девяносто семь катастроф — он вышел в холл. Тут его сердце радостно забилось, потому что до него донесся глухой и вселяющий надежду грохот лопаты сторожа в подвале.

— Топи что есть мочи! –  крикнул он вниз, и спустился еще на пролет, чтобы его наверняка услышали. — Сильнее, как можно сильнее! Не останавливайся, кидай побольше… — он забыл, чем топят котел: — да, побольше палок!

Он поспешил обратно в лабораторию, у входа опять встав на цыпочки. Когда он вошёл, хрустнули ещё две банки у северного окна, но зато батарея на ощупь уже стала чуть теплой. Он снял пальто, снял пиджак, заткнул ими одно окно, вытащил стоявший в лаборатории на всякий случай электрический обогреватель и затем включил все электроприборы в помещении. Периодически он останавливался и прислушивался, ожидая самого худшего, но краткие роковые предсмертные крики больше не раздавались. К тому времени, когда он закончил изолировать пять лопнувших банок и проверил степень замерзания всех остальных, от батарей уже веяло ровным теплом.

Он всё ещё механически носился по комнате, а руки его всё еще тряслись, когда с первого этажа донесся голос Ноэль — и тут же она и Долорес Хьюм, обе закутанные от холода по самые уши, появились наверху.

— Вот ты где, Рене! — жизнерадостно произнесла Долорес. — А мы трижды звонили сюда, и ещё обзвонили всех в городе. Мы предлагали Ноэль у нас поужинать, но она так беспокоилась о тебе! А что это у вас за история с расписаниями? Вы что, тренируетесь не опаздывать на поезд?

— Ты о чём? — всё ещё не придя в себя, ответил он. — Долорес, понимаешь ли ты, что произошло здесь, в этой комнате?

— Тут очень холодно.

— Вода в наших банках замерзла. Мы их почти потеряли!

Хлопнула дверь котельной, затем на лестнице послышались шаги сторожа.

Придя в ярость от кажущегося равнодушия окружающих, он повторил:

— Мы их почти потеряли!!!

— Ну так пока ты не…– Долорес внимательно смотрела на размытое пятно в дальнем конце поля недавней битвы блестящих банок. — Раз уж мы здесь встретились, Рене, мне бы хотелось тебе кое-что сказать — я считаю, что это так же важно, как и твои банки. Вдовец, в одиночестве заботящийся, защищающий и направляющий несмышленого ребенка — в этом есть что-то удивительно прекрасное. И мне кажется, что это прекрасное не нужно столь безответственно разрушать.

Второй раз за этот день Рене всплеснул руками — но в предыдущий раз он немного потянул запястья, уже забыв об этом в глубоком смятении, так что он сильно рисковал теперь вывихнуть руки.

— Какого ты ждешь ответа? — взвыл он. — Послушай, Долорес: тебе надо почаще приходить в лабораторию. Есть что-то прекрасное в платиновом электроде!

— Я думаю только о Ноэль, — невозмутимо сказала Долорес.

И в этот момент в комнату вошёл сторож, чье лицо полностью покрывала толстая маска угольной пыли. Первой сторожа узнала Ноэль. Это была Бекки Снайдер!

IV

В таких вот абсолютно не укладывающихся в систему обстоятельствах мир в лице Долорес Хьюм впервые узнал о помолвке Рене и Бекки. Однако для Рене даже такое событие оказалось на втором плане после того, как он с изумлением узнал, что самая первая банка лопнула в тот момент, когда в его лабораторию вошла Бекки; что она вспомнила, что вода расширяется при замерзании, и догадалась об опасности; что к тому моменту, когда он появился в лаборатории, она уже сорок минут разжигала котел отопления; и что она, оказывается, два года назад подрабатывала дежурной в котельной в Бингхеме — «там у нас в свободное время заняться ведь особо нечем».

Долорес с подобающей любезностью приняла эту новость, хотя сочла нужным заметить, что ей в дальнейшем будет несколько сложно узнавать Бекки, если она и дальше предпочтет появляться перед ней в столь разительно отличающихся обличьях.

— Рискну предположить, что всё это как-то связано с расписанием, о котором я уже столько слышала?

— Расписанием я растопила котел, — сказала Бекки; но увидев, как при этом внезапно подскочил изменившийся в лице Рене, тут же добавила: — Не тем, на котором были заметки — оно лежит на сиденье в машине.

— Так, это для меня уже слишком, — признала Долорес. — Не удивлюсь, если вы все сегодня останетесь спать прямо здесь — вероятно, в этих самых банках.

Ноэль вдвое сложилась от смеха.

— А почему бы и нет? Посмотри в расписании, папа — там так и написано?


Рассказ написан в коттедже «Ла-Пакс» (недалеко от Балтимора) в декабре 1932. Опубликован в «Сатердей Ивнинг Пост» 18 марта 1933, гонорар составил $3000.

Фицджеральд снял «Ла-Пакс» после того, как Зельда в феврале отправилась на лечение в больницу Джона Хопкинса. Несмотря на то, что работа над завершением романа «Ночь нежна» успешно продвигалась, постоянно требовались деньги, что вынуждало Скотта писать рассказы.

В основе сюжета личный опыт Скотта Фицджеральда, который в одиночку воспитывал ребенка в то время, пока мать находилась в больнице. Рассказ также можно считать шуткой для своих, поскольку составление расписаний — известное пристрастие самого Скотта Фицджеральда. Рене вдовец; начиная с этого рассказа, во всех рассказах Скотта, где действие происходит в семье, мать обычно мертва или находится на лечении вне семьи, что отражало его семейную ситуацию.

Рассказ вполне типичный для Скотта Фицджеральда в «Сатердей Ивнинг Пост». Он не задумывался для цикла рассказов о Гвен, который будет писаться позже. Тем не менее, в сюжете среди прочего имеется рудиментарная разработка конфликта «отцов и детей», которой посвящен цикл о Гвен, поэтому рассказ идеально вписывается в это цикл, пусть и с оговоркой.


Оригинальный текст: On schedule, by F. Scott Fitzgerald.

Перевод © Антон Руднев, 2010.


Используются технологии uCoz