Ф. Скотт Фицджеральд
День писателя


Проснувшись, впервые за последние несколько недель он почувствовал себя лучше; умозаключение было «от противного»: сегодня утром у него ничего не болело. На мгновение прислонился к косяку двери из спальни в ванную, чтобы убедиться, что у него не кружится голова; нисколько — даже когда он наклонился достать из-под кровати тапочек.

Стояло солнечное апрельское утро. Он не знал, сколько сейчас времени, потому что часы уже давным-давно не заводил. Пройдя через всю квартиру на кухню, заметил, что дочь уже позавтракала и куда-то ушла; принесли утреннюю почту — значит, девять утра уже миновало.

— я, пожалуй, сегодня пойду, прогуляюсь? — сказал он экономке.

— Пойдёт на пользу! День сегодня прекрасный! — Она была родом из Нового Орлеана, но черты лица и смуглая кожа делали её похожей на уроженку арабских стран.

— Сварите мне два яйца, как вчера, а еще поджарьте тост, и подайте апельсиновый сок и чай!

На некоторое время он задержался в комнате дочери просмотреть почту. Обычная надоедливая корреспонденция, ничего интересного; в-основном, счета, реклама и непременный школьник из какой-нибудь Оклахомы со своей страстью к автографам. Сэм Голдвин вполне может взяться за фильм о балете со Спесивцевой в главной роли, а может и не взяться — придётся подождать, пока мистер Голдвин не вернется из Европы, где у него может возникнуть ещё с десяток новых идей. «Парамаунт» спрашивает разрешения на использование стихотворения из одной из его книг, но они не знают, то ли это цитата, то ли его собственное произведение? А может, они хотят какую-нибудь строчку для названия фильма? Как бы там ни было, никаких прав на эту собственность у него уже не было — права на «немой» фильм он продал много лет назад, а права на «звуковой» были проданы в прошлом году.

— Не везёт мне с кино! — пробормотал он сам себе. — Так что, парень, займись своим делом!

За завтраком он выглянул в окно; на другой стороне улицы был студенческий городок, и  студенты перебегали с пары на пару из одного здания в другое.

— Двадцать лет назад я тоже бегал с пары на пару… — сказал он экономке; та рассмеялась своим юным смехом.

— Раз вы уходите, выпишите мне чек на расходы! — попросила она.

— А я пока ещё никуда не ушёл. Часа два-три поработаю, ближе к вечеру пойду.

— На машине поедете?

— На этом ведре с гайками?! Да ни за что! Я его за полтинник продал бы, честное слово! Поеду на автобусе, на верхней площадке.

После завтрака он минут на пятнадцать прилёг. Затем пошёл в кабинет работать.

Сегодня у него по плану был рассказ для журнала; текст к середине становился так слаб, что всё разваливалось. Сюжет напоминал карабканье по бесконечной лестнице, в нём не было ничего, что могло бы удивить, а герои, которые позавчера так бодро начали, сегодня не годились даже для газетного рассказа с продолжением.

«Да, мне действительно надо прогуляться, — подумал он. — Съезжу в долину Шенандоа, или на лодке в Норфолк».

Но оба варианта были нереальны; для них требовалось время и энергия, а у него не было ни того, ни другого; всё, что у него ещё оставалось, он берёг для работы. Он прошёлся по рукописи, подчеркивая красным карандашом удачные предложения, и после того, как сунул эти листы в папку, неторопливо разорвал оставшиеся листы и выбросил их в мусорную корзину. Затем прошёлся по комнате и закурил, время от время разговаривая сам с собой.

— Что-о-о-о ж, посмотрим-ка…

— Ита-а-а-к, а теперь… Возможно…

— Посмотрим, тепе-е-е-рь…

Через некоторое время он сел и подумал:

«Я просто выдохся… Пару дней вообще не надо было брать в руки карандаш…»

Он стал читать свои заметки из папки с заголовком «Идеи для рассказов», пока не пришла экономка и не сказала, что звонит секретарша — она приходила работать, только если он её вызывал, потому что сейчас ему нездоровилось.

— Совсем ничего! — сказал он. — Только что порвал всё, что написал. Ни черта хорошего! Сегодня днём пойду гулять.

— Пойдёт на пользу! День сегодня прекрасный!

— Зайдите завтра днём. Пришла куча почты и счета.

Он побрился; затем, прежде чем одеться, из осторожности минут пять отдохнул. Перспектива прогулки его взволновала; ему не хотелось слушать, как мальчишка-лифтёр говорит, что рад вновь его видеть, поэтому он решил спуститься на улицу на грузовом лифте — тот лифтёр его не знал. Он надел любимый костюм, в котором пиджак с брюками не очень друг другу подходили. За шесть лет он купил всего два костюма, зато это были лучшие костюмы — один пиджак от этого, например, стоил сто десять долларов. Поскольку прогулка должна иметь цель — в бесцельной прогулке ничего хорошего не было — он сунул в карман тюбик с шампунем для парикмахера, и ещё маленький пузырёк с «Люминалом».

— Настоящий невротик! — произнёс он, оглядев себя в зеркало. — Побочный продукт идеи, шлак прогоревшей мечты!

II

Он пошёл на кухню и попрощался с экономкой, словно отбывал на «Литл-Америку». Однажды во время войны он из чистой бравады угнал паровоз и проехал на нём из Нью-Йорка в Вашингтон, чтобы вовремя вернуться в часть из «самоволки». А теперь он осторожно встал на углу улицы, дожидаясь, пока не зажжется зеленый свет, хотя молодежь перебегала улицу, не обращая никакого внимания на автомобили. На автобусной остановке под зелеными листьями деревьев было прохладно, и он вспомнил последние слова «Каменной стены» Джексона: «Переправимся на ту сторону реки и отдохнём в тени деревьев». Все эти герои Гражданской войны, кажется, в одночасье осознали, как же они на самом деле устали: и Ли вдруг съёжился, превратившись в другого человека, а Грант принялся судорожно строчить мемуары.

В автобусе всё было так, как ему и хотелось: на верхней площадке, кроме него, ехал всего один человек, и несколько кварталов по пути покрытые листьями ветки стучали в стекла. Ему стало грустно: наверное, скоро эти ветки обрежут. Вокруг было на что посмотреть: он попытался сформулировать, какого цвета были дома на одной из улиц, но вспомнилось лишь старое мамино манто, в котором она ходила в театр — в нём были любые оттенки, но ни одного определённого; оно просто отражало свет. Где-то на церкви колокола играли «Приидите, верные» и он удивился — до Рождества было еще месяцев этак восемь. Колокольный звон он не любил, но когда однажды на похоронах губернатора заиграли «Мэриленд, мой Мэриленд», у него даже слёзы навернулись на глаза.

На университетском футбольном поле выравнивали газонокосилками траву, и ему в голову пришло название и сюжет: «Косильщик лужаек», или «Как растёт трава» — о том, как человек годами работает, ухаживая за травой на поле, и растит сына, который поступит в университет и будет играть в футбольной команде. Но сын умирает молодым, так и не поступив в университет, и человек идёт работать на кладбище, чтобы ухаживать за травой над его головой, а не под его ногами. Рассказы вроде этого часто включают в антологии, но это будет не его типичный рассказ — весь сюжет держался на прямо-таки топорщащемся столкновении противоположностей, обладая при этом жесткой формой, как любой рассказ для популярного журнала; написать его было бы несложно. Многим такой рассказ показался бы превосходным: он получился бы грустным, в нем была бы глубина, и он был бы прост для понимания…

Автобус проехал мимо бледного подобия греческого храма — железнодорожной станции, которую оживляли лишь стоявшие перед зданием грузчики в синих рубахах. Пошли деловые кварталы, улицы стали уже, вдруг появились ярко одетые девушки, и все сплошь — красавицы; он подумал, что никогда ещё не видел таких красивых девушек. Были там и мужчины, но все они выглядели как-то глуповато, прямо как он в зеркале, и ещё там были старые некрасивые женщины, и тут же среди девушек стали попадаться некрасивые и неприятные на вид. Но в основном девушки были красивые, на всех были яркие разноцветные платья, и всю дорогу от шестого до тридцатого на лицах не читалось никакой озабоченности или подавленности, а одно лишь приятное ожидание, соблазнительное и безоблачное. Жизнь на мгновение показалась ему ужасно приятной, и ему совсем не хотелось с ней расстаться. Он подумал о том, что, может быть, совершил ошибку, слишком рано добившись успеха?

Он сошёл с автобуса, осторожно держась за поручни, и прошёл пешком квартал до парикмахерской, которая располагалась на первом этаже гостиницы. Прошёл мимо магазина спортивных товаров и посмотрел на витрину — ничего интересного, кроме уже потемневших перчаток для бейсбола в чехле. Следующим был магазин мужской одежды, и он надолго задержался у витрины, глядя на темные однотонные рубашки и на рубашки в клеточку. Десять лет назад летом на Ривьере писатель и ещё несколько его знакомых купили себе темно-синие рубахи, как у тамошних рабочих — так, наверное, и зародился этот стиль. На клетчатые рубашки было приятно смотреть, они были яркие, словно униформа, и он подумал: как было бы хорошо, если бы сейчас ему было двадцать лет, и он направлялся бы в какой-нибудь пляжный клуб, весь такой нарядный, словно закат на картине Тернера или восход на картине Гвидо Рени.

Парикмахерская была обширная, сияющая и наполненная запахами. Последний раз писатель ездил в центр города постричься несколько месяцев назад и не знал, что его любимого мастера свалил с ног артрит. Он объяснил другому парикмахеру, как именно нужно наносить шампунь, отказался от газеты и, вполне довольный собой, сел в кресло; ему было приятно ощущать у себя на голове сильные пальцы, вызывавшие смутные и приятные воспоминания о других парикмахерских, в которых он когда-то стригся.

Однажды он даже написал рассказ о парикмахере. В 1929 году владелец парикмахерской в городе, где он тогда жил, сколотил состояние в 300000 долларов, слушая советы одного местного промышленника, и собрался было отойти от дел. Сам писатель биржевыми спекуляциями не интересовался, а собирался отплыть на пару лет в Европу, чтобы жить там на то, что у него тогда было. И в ту осень, услышав о том, как парикмахер потерял все свои деньги, он решил написать про него рассказ — разумеется, тщательно замаскировав все детали и оставив для сюжета лишь то, что парикмахер вышел в люди, а затем рухнул в бездну. Тем не менее, до него потом дошла молва, что в городе безошибочно опознали героя рассказа, и тот на него обиделся.

Мытье головы закончилось. Он вышел в вестибюль гостиницы. В ресторане напротив  заиграл оркестр; он постоял некоторое время в дверях, слушая музыку. Давно он уже не танцевал — всего пару раз за последние пять лет, зато в рецензии на его последнюю книгу отмечалось, что он был без ума от разгульной ночной жизни, и в той же самой рецензии его охарактеризовали как «неутомимого». Нечто в самом звучании этого слова сломило на мгновение его волю, и почувствовав, как на глаза наворачиваются слёзы слабости, он развернулся и пошёл обратно. Это было сродни чувству, которое он испытал в самом начале карьеры, лет пятнадцать назад, когда о нём написали, что он обладает «фатальной лёгкостью», и он, словно раб на галере, корпел над каждым своим предложением, чтобы никто не мог его в подобном упрекнуть.

«Опять я начинаю нервничать, — подумал он. — Нехорошо, совсем нехорошо. Пора домой».

Автобус долго не шёл, но ездить в такси он не любил. И ещё он надеялся: а вдруг на верхней площадке автобуса, идущего сквозь зеленую листву бульвара, что-нибудь придёт ему в голову? Когда автобус, наконец, пришёл, он не без труда забрался наверх по ступенькам, но это того стоило: первое же, что он увидел, была парочка студентов, мальчик и девочка, сидевшие, никого не стесняясь, на высоком пьедестале памятника Лафайету, полностью поглощенные друг другом. Их обособленность затронула что-то у него внутри, и он понял, что это даст ему нечто в профессиональном плане — хотя бы по контрасту с растущей уединённостью его собственной жизни и растущей необходимостью вновь и вновь черпать из уже хорошо прореженного собственного прошлого. Нужно было посеять новые семена, и он прекрасно это знал и надеялся, что почва выдержит ещё один урожай. Почва была не самая лучшая, поскольку смолоду у него обнаружилась слабость — его всегда больше тянуло порисоваться самому, а не слушать и наблюдать других.

Показался его многоквартирный дом. Прежде, чем войти, он взглянул на свои окна на верхнем этаже.

— Квартира известного писателя! — сказал он сам себе. — Интересно, какие изумительные книги он там сейчас сочиняет? Должно быть, чудесно обладать таким даром — сидишь себе с карандашом и бумагой, и пишешь, пишешь… Работай, когда захочется, ходи, куда пожелаешь…

Дочь ещё не вернулась домой; из кухни вышла экономка и спросила:

— Хорошо погуляли?

— Великолепно! — ответил он. — Покатался на роликах, сыграл в боулинг, размялся с «Человеком-Горой» Дином, и напоследок сходил в турецкую баню! Телеграммы какие-нибудь были?

— Нет, ничего.

— Принесите мне стакан молока, пожалуйста!

Он прошёл через столовую и вошёл в кабинет; заходящее солнце, на миг  отразившись в паре тысяч золоченых книжных корешков на полках, ослепило его. Он довольно сильно устал — сейчас минут на десять приляжет, а дальше видно будет, получится ли у него за те два часа, что остались до ужина, поработать над одной идейкой?


Английское название этого очерка (“Afternoon of an Author”) о творческом застое и отсутствии вдохновения  обыгрывает английское название симфонической поэмы Клода Дебюсси “Afternoon of a Faun” («Прелюдия к послеполуденному отдыху фавна»), легшей в основу знаменитой балетной постановки «Русского балета Дягилева» «Послеполуденный отдых фавна» (1912 г.). В русском переводе эта игра слов не сохранена.


Оригинальный текст: Afternoon of an Author, by F. Scott Fitzgerald.


© Антон Руднев, перевод на русский язык, 2017

Яндекс.Метрика