Ф. Скотт Фицджеральд
Хрустальная чаша


I

Сначала был каменный век — эпоха грубого камня и эпоха полированного камня, — потом бронзовый век, а потом, много лет спустя, хрустальный век. Через месяц-другой после того, как юным девам хрустального века удавалось женить на себе молодых щеголей с длинными волнистыми усами, они усаживались за бюро и писали благодарственные письма дарителям всевозможных изделий из хрусталя—чаш для пунша, чаш для ополаскивания пальцев, стаканов для воды, винных бокалов, вазочек для мороженого, конфетниц, графинов и шкатулок, — ведь именно в девяностых годах девятнадцатого века на хрусталь, который уже давно перестал быть в новинку, пролился ослепительный свет моды, и он засверкал в ее лучах на всем пространстве от Бэк-Бей до горных твердынь Среднего Запада.

После свадьбы чаши для пунша ставили в ряд на буфете, поместив самую большую посредине, бокалы убирали в посудный шкаф, а но ту и другую сторону от выставленных предметов водружали подсвечники. Вслед за этим начиналась борьба за существование. От конфетницы откалывалась ручка, ее ссылали в спальню второго этажа и отныне в нее складывали шпильки. Совершая прогулку по дому, кошка вспрыгивала на буфет и сталкивала на пол малую чашу. Недавно нанятая прислуга нечаянно задевала среднюю чашу тяжелой сахарницей и отбивала от нее край. У винных бокалов переламывались ножки, и даже стаканы для воды пропадали один за другим, как десять негритят: последний, весь в трещинах и зазубринах, заканчивал свой век стаканчиком для зубных щеток на полке в ванной комнате — рядом с другими побитыми свидетелями былой славы. Впрочем, все это случилось уже тогда, когда хрустальный век сам собой ушел в прошлое.

В тот день, когда любопытная миссис Роджер Фэрболт пришла с визитом к молодой красавице миссис Гарольд Пайпер, век давно миновал пору своего расцвета.

— Дорогая, — сказала любопытная миссис Роджер Фэрболт, — я без ума от вашего дома. По-моему, в нем столько изящества.

— Я так рада, — ответила красивая миссис Гарольд Пайпер, и в ее молодых черных глазах заиграли лукавые огоньки. — Вы просто обязаны приходить чаще. Днем я почти всегда скучаю в одиночестве.

Миссис Фэрболт тотчас захотелось выпалить, что она не верит ни единому ее слову и не понимает, как можно быть такой лгуньей: ведь всему городу известно, что к ней пять дней на неделе захаживает Фредди Гедни, и что эта связь тянется уже с полгода. Миссис Фэрболт давно достигла той поры зрелости, когда уже не веришь ни одной красивой женщине...

— Больше всего мне нравится столовая, — произнесла она вслух, — какой дивный фарфор, а эта хрустальная чаша, — ну просто огромная!

Миссис Пайпер рассмеялась с таким очаровательным добродушием, что из сознания миссис Фэрболт немедленно улетучились все засевшие в нем неприязненные мысли по поводу Фредди Гедни.

— Ах, большая чаша! — Губы миссис Пайпер; похожие на два ярких лепестка розы, красиво округлялись, произнося слова. — С этой чашей связана одна история.

— О!

— Вы помните юношу по имени Карлтон Кэнби? Так вот, одно время он настойчиво ухаживал за мной. Однажды вечером, — семь лет назад, в девяносто втором году, — я сказала ему, что выхожу замуж за Гарольда; услышав это, он выпрямился и отчеканил: "Эвилин, я хочу сделать вам подарок; он будет под стать вам — такой же твердый, как вы, такой же красивый, такой же пустой, и такой же прозрачный”. Я даже немного испугалась, увидев, как потемнели его глаза. Мне пришло на ум, что он собирается одарить меня домом с привидениями или чем-то, что взрывается, когда снимаешь обертку. Но принесли эту чашу, и она действительно красивая. Диаметр, или длина окружности, или как это там называется — два с половиной фута, а, может быть, и все три с половиной. Но в любом случае, буфет для нее узковат: видите, как далеко она выступает за край.

— Дорогая, какая странная история! Ведь он тогда же исчез из города, не так ли? — Миссис Фэр-болт мысленно заносила в анналы своей памяти выделенные курсивом слова: “твердый, красивый, пустой, прозрачный”.

— Да, он уехал на запад — или на юг — или куда-то еще, — ответила миссис Пайпер с безразличием небожительницы, уверенной, что ее красота переживет время.

Миссис Фэрболт натянула перчатки, наслаждаясь ощущением простора, навеянного ей видом обширной музыкальной гостиной, которая плавно переходила в библиотеку и далее в едва различимую столовую. Из всех небольших городских домов этот — решительно самый прелестный; и надо же, миссис Пайпер еще поговаривает о переезде в более просторный особняк на авеню Деверо. Этот Гарольд Пайпер, должно быть, просто печатает деньги.

Свернув на тротуар в быстро сгущающихся осенних сумерках, она придала лицу то неодобрительное, неуловимо отталкивающее выражение, по которому на улице почти всегда можно распознать состоятельных дам лет сорока.

На месте Гарольда Пайпера, думала она, я бы проводила меньше времени в заботах о бизнесе и больше времени дома. Нет чтобы какой-нибудь поговорил с ним по душам...

Хотя миссис Фэрболт и считала, что день удался, он показался бы ей настоящим праздником, помедли она еще минуту-другую. Ее темная, быстро таявшая вдали фигурка еще виднелась в конце улицы в сотне ярдов от дома Пайперов, когда на дорожку, ведущую к означенному жилищу, свернул очень красивый, явно чем-то взволнованный молодой человек. На звон колокольчика вышла сама миссис Пайпер и с выражением тревоги на лице торопливо провела его в библиотеку.

— Мне надо было вас видеть, — с жаром заговорил он; — я едва не сошел с ума от вашей записки. Неужели Гарольд вас так запугал, что вы решились на это?

Она покачала головой.

— С меня хватит, Фред, — медленно проговорила она; никогда прежде ее губы не поражали его так сильно своим сходством с двумя лепестками розы. — Вчера он пришел домой весь разбитый. Джесси Пайпер не сумела совладать с чувством долга, явилась к нему на службу и все рассказала. Он оскорбился и — да, я не могу не видеть все именно в таком свете, Фред. Он сказал, что о нас все лето сплетничали в клубе, а он ничего не знал, но теперь начинает понимать смысл обрывков разговора, доносившихся до него время от времени, и завуалированных намеков на мой счет. Он вне себя от гнева, Фред, но он любит меня, и я люблю его — по-своему.

Полуприкрыв глаза, Гедни медленно кивал головой.

— Да,—наконец сказал он,—да, моя беда в том, что я, как и вы, слишком дорожу мнением других. — Его серые глаза, не таясь, встретились с ее черным взором. —Было счастье, да сплыло. Боже, Эвилин, на службе я весь день смотрел на вашу сложенную записку, — смотрел, смотрел, смотрел без конца...

— Вам надо идти, Фред, — сказала она твердо, и нотка поспешности в ее голосе еще раз больно его уколола. — Я дала ему честное слово, что никогда больше не увижусь с вами. Мне прекрасно известно, как далеко я могу заходить в отношениях с Гарольдом. Что-что, а встреча с вами нынче вечером здесь, дома, для меня совершенно непозволительна.

Они по-прежнему стояли лицом друг к другу. Разговаривая с ним, она сделала неуловимое движение в сторону двери. Гедни глядел на нее с несчастным видом, как будто силясь напоследок запечатлеть в памяти ее образ, и тут до них долетел звук шагов по дорожке перед домом, услышав который и он и она застыли, как мраморные изваяния. В мгновение ока она вцепилась пальцами в лацкан его пальто и то ли втянула, то ли втолкнула его через широкую дверь в темную столовую.

— Я отошлю его наверх, — зашептала она ему на ухо. — Не шевелитесь, пока не услышите, что он поднимается по лестнице. Тогда уходите через парадное.

И он остался в одиночестве. Из прихожей до него донеслись звуки восклицаний, которыми она приветствовала мужа.

Тридцатишестилетний Гарольд Пайпер был девятью годами старше жены. С некоторыми оговорками его можно было признать красивым мужчиной: картину портили чересчур близко посаженные глаза и застывшее, безжизненное выражение, появлявшееся у него на лице в минуты покоя. В истории с Гедни Гарольд поступил привычным для себя образом. Он заявил Эвилин, что считает вопрос закрытым; в дальнейшем он ни единым словом не попрекнет ее, ни разу не вспомнит об этом деле. Мысленно он похвалил себя за великодушие, и отметил, что его слова произвели на нее глубокое впечатление. Впрочем, как все мужчины, которые любят красоваться широтой своих взглядов, он отличался крайней узколобостью.

В тот вечер он приветствовал Эвилин с подчеркнутой сердечностью.

— Тебе придется поторопиться с переодеваний ем, Гарольд, — сказала она нетерпеливо. — Мы идем к Бронсонам.

Он кивнул.

— Одеться не долго, дорогая, — ответил он коротко и прошел в библиотеку: У Эвилин громко застучало сердце.

— Гарольд, — начала она прерывистым голосом и последовала за ним. Он закуривал сигарету. — Надо поспешить, Гарольд, — закончила она, стоя в дверях.

— Зачем? — спросил он чуть раздраженно. — Ты сама еще не одета, Эви.

Он развалился в просторном кресле и развернул газету. У нее упало сердце, когда она поняла, что он проведет в библиотеке не менее десяти минут, — в то время как в соседней комнате, затаив дыхание, стоит Гедни. А что если Гарольд решит, что перед тем как пойти наверх, ему не мешает выпить глоток-другой из графинчика на буфете? Ей подумалось, что надо предупредить опасность и самой принести ему графинчик и стакан. Она боялась хоть как-то привлечь его внимание к столовой, но не могла же она допустить, чтобы он отправился туда собственной персоной.

И в этот самый миг Гарольд поднялся из кресла и, бросив газету, подошел к ней.

— Эви, дорогая, — сказал он, обнимая ее за талию, — надеюсь, ты не вспоминаешь про вчерашний вечер... — Она прижалась к нему, вся дрожа. — Я знаю, — продолжал он, — что ты всего лишь неосмотрительно поддалась дружеским чувствам. Мы все делаем ошибки.

Эвилин почти не слышала его слов. Она лихорадочно прикидывала, не удастся ли, приникнув к нему, увлечь его из комнаты и вверх по лестнице. А что если притвориться больной и попросить, чтобы он отнес ее в спальню? К сожалению, она знала, что он уложит ее на кушетку и пойдет налить ей виски,

Неожиданно ее нервное напряжение подскочило до последнего, немыслимого градуса. Она услышала, как в столовой слабо, но явственно, скрипнул пол. Фред пытался уйти через черный ход.

И тут же сердце замерло и взмыло в ее груди: послышался глухой, как удар гонга, звук, который прокатился по всему дому и отозвался эхом в его бесчисленных закоулках. Гедни задел рукой большую хрустальную чашу.

— Это еще что такое! — рявкнул Гарольд. — Кто там?

Она повисла на нем, но он вырвался, и ей почудилось, что вокруг нее с оглушительным треском обрушились стены комнаты. До нее донесся стук распахнутой двери кладовой, звуки потасовки, грохот упавшего таза... В полном отчаянии она ринулась в кухню и до предела отвернула газовый рожок. Ее муж медленно опустил руку, сжимавшую шею Гедни, и замер на месте. На его лице мелькнуло изумление, сменившееся гримасой боли.

— Вот оно что! — пробормотал он в замешательстве, потом повторил, — Вот оно что!

Он повернулся, будто снова хотел броситься на Гедни, но встал и, обмякнув на глазах, издал короткий, горький смешок.

— Вы двое... вы двое... — Эвилин обхватила мужа обеими руками, подняв к нему неистовые, умоляющие глаза. Но он оттолкнул ее и с лицом белым, как фарфор, в ошеломлении рухнул на кухонный стул. — Ты меня обманывала, Эвилин. Чертовка! Ты, чертовка!

Никогда прежде не жалела она его так сильно, никогда прежде так не любила.

— Она не виновата, — смиренно промолвил Гедни. — Я сам пришел. — Но Пайпер только затряс головой; когда он поднял на них свой застывший взор, вид у него был такой, словно его постигла некая природная катастрофа, на время лишившая его способности мыслить. В глазах вдруг появилось жалкое выражение, и от этого в душе Эвилин зазвучала глубоко спрятанная, ранее неведомая струна. Одновременно в ней нарастала волна бешеного гнева. Она почувствовала, что у нее горят веки, она яростно топнула ногой, ее руки слепо зашарили по столу как будто в поисках оружия, и мгновение спустя она, как безумная, набросилась на Гедни.

— Вон! — крикнула она во весь голос; ее черные глаза сверкали, маленькие кулачки беспомощно колотили по его вытянутой перед собой руке. — Все из-за вас! Вон отсюда, вон, вон! Во-о-о-н!

II

Мнения о миссис Гарольд Пайпер в возрасте тридцати пяти лет разделились поровну. Женщины говорили, что она все еще красива; мужчины же утверждали, что она утратила свою привлекательность. Происходило это, наверно, потому, что те свойства ее красоты, которые когда-то страшили женщин и были столь притягательны для мужчин, теперь исчезли без следа. В ее глазах - все таких же огромных, черных и печальных - уже не было таинственности. Сквозившая в них печаль больше не говорила о вечности, превратившись в обычную человеческую тоску. К тому же у нее появилась привычка в испуге или раздражении резко сдвигать брови и несколько раз сильно моргать. Рот тоже подурнел: пунцовые губы поблекли, а их уголки, которые в былые времена при улыбке едва заметно опускались вниз, подчеркивая печаль глаз и придавая лицу неуловимо-насмешливое и одухотворенное выражение, теперь, когда она улыбалась, загибались кверху. В далекие дни юности, когда Эвилин наслаждалась созерцанием своей красоты, эта улыбка приводила ее в восторг, и она старалась как можно чаще украшать ею свое лицо. Как только она перестала это делать, улыбка увяла, а с ней испарились и остатки ее таинственности.

От прежней улыбки не осталось и следа в те дни, когда случилась история с Фредди Гедни. Внешне жизнь была такой же, как всегда. Но в тот краткий миг, когда ей открылось, как сильно она любит мужа, она осознала, какую неизгладимую обиду она ему нанесла. Весь месяц она сражалась с его тягостным молчанием, неистовыми упреками, обвинениями; она молила о прощении, униженно и покорно ухаживала за ним, а он лишь горько смеялся в ответ. Тогда и она мало-помалу затворилась в молчании, и между ними опустилась призрачная, непроницаемая завеса. Всю открывшуюся в ней любовь она без остатка отдавала маленькому сыну, Дональду, которого почти потрясенно ощущала частицей своего естества.

Миновал год; взаимные интересы и обязанности, вкупе с редкими проблесками былого чувства, снова сблизили мужа и жену. Однако, пережив довольно жалкий взлет страсти, Эвилин осознала, что утратила последнюю возможность вернуть прошлое.

В ее душе царила пустота. Когда-то ее молодости и любви хватило бы на двоих, но молчание медленно иссушило родники нежности, и теперь у нее пропала всякая охота припасть к ним вновь.

Впервые она стала искать общества женщин, предпочитала давно прочитанные книги новым, полюбила тихонько сидеть в уголке и шить, наблюдая за играми своих детей, мальчика и девочки, которых она нежно любила. Она начала волноваться по пустякам; вид хлебных крошек на обеденном столе мог отвлечь ее внимание от разговора: она медленно превращалась в женщину средних лет.

Ее тридцать пятый день рождения выдался исключительно хлопотным: вечером обещали нагрянуть гости, а времени на приготовления оставалось очень мало. Уже вечерело; остановившись на минуту у окна в спальне, она почувствовала, что очень устала. Десять лет назад она бы прикорнула на кровати и немного поспала, но теперь ей не давала покоя мысль, что за всем нужен глаз да глаз: в комнатах на первом этаже горничные делают уборку, по всему полу разложены старинные безделушки, наверняка нужно переговорить с посыльным из бакалейной лавки, потом надо написать письмо Дональду, которому исполнилось четырнадцать, и он уже год как учился в частной школе далеко от дома…

Но когда она все же надумала прилечь и отдохнуть, снизу до нее неожиданно долетел знакомый крик боли. Кричала Жюли, ее маленькая дочь. Она сжала губы, сдвинула брови и несколько раз моргнула.

- Жюли! - позвала она.

- А-а-а-у! - тянула Жюли жалобно.

Тут же раздался голос Хильды, второй горничной:

- Она немношко порезаться, миссис Пайпер.

Эвилин бросилась к корзине со швейными принадлежностями, порылась в ней и, найдя чистый рваный носовой платок, поспешила вниз. Через мгновение она прижимала к себе хныкавшую Жюли, пытаясь найти место пореза: капли крови из пальца оставили слабые, едва заметные следы на платьице девочки.

— Бос-сой пальцик, — ныла Жюли. — Бо-бо!

— Это чаша, вон та, большая,—извиняющимся голосом проговорила Хильда. — Она стоять на полу, пока я вытирать буфет, а Жули прибегать и с ней баловаться. Чуйть-чуйть поцарапаться.

Эвилин смерила Хильду гневным взглядом из-под нахмуренных бровей, и, с решительным видом усадив Жюли к себе на колени, принялась отрывать от носового платка длинные полоски ткани.

— Ну, давай посмотрим пальчик, детка.

Жюли предъявила палец, и Эвилин принялась за дело.

— Вот и все!

Жюли с сомнением осмотрела свой замотанный палец. Согнула его; палец несколько раз дернулся. На ее залитом слезами лице появилось довольное, заинтересованное выражение. Она шмыгнула носом и опять пошевелила пальцем.

— Сокровище мое! — воскликнула Эвилин, страстно целуя ее. Однако, прежде чем покинуть комнату, она еще раз хмуро посмотрела на Хильду. Растяпа! Вот вам современная прислуга. Будь на ее месте хорошая ирландка... да где их теперь сыщешь... а эти шведки...

В пять пришел Гарольд, и, поднявшись к ней в спальню, подозрительно игривым тоном пригрозил, что по случаю дня рождения расцелует ее тридцать пять раз. Эвилин его не подпустила.

— Ты пил, — коротко бросила она и со знанием дела добавила, — немного. Ты же знаешь, я ненавижу запах спиртного.

— Эви, — начал он, потом умолк и сел в кресло у окна. — Эви, мне надо тебе кое-что сказать. Думаю, ты знаешь, что в последнее время дела фирмы идут не блестяще.

Она стояла у окна и причесывалась, но при этих словах обернулась и посмотрела на него.

— Что ты имеешь в виду? Ты же сам всегда говорил, что в городе довольно места для нескольких оптовых фирм по торговле скобяным товаром. — В ее голосе зазвучала тревога.

— Было довольно, — ответил Гарольд со значением, — только Кларенс Ахерн — ловкая бестия.

— Я удивилась, когда ты сказал, что он придет к ужину.

— Эви, — продолжал он, хлопнув себя по колену, — с первого января “Кларенс Ахерн компани” преобразуется в “Ахерн энд Пайпер компани”, а компания “Пайпер Бразерс” прекращает свое существование.

Эвилин почувствовала страх. Ей не понравилось, что его имя стоит на втором месте; но у мужа был все такой же ликующий вид.

— Я не понимаю, Гарольд.

— Ну, Эви, у Аxерна были какие-то шашни с Марксом. Если бы эти двое объединились, то на нашу долю почти ничего не осталось бы — пришлось бы бороться за существование, перебиваться мелкими заказами, избегать рисков... Все дело в капитале, Эви; “Ахерн энд Маркс” была бы такой же большой фирмой, какой теперь станет “Ахерн энд Пайпер”. — Он помолчал, кашлянул, и она ощутила слабый запах виски. — Сказать по правде, Эви, я подозреваю, что к этому имеет какое-то отношение жена Ахерна. Говорят, честолюбивая бабенка. Наверно знала, что Марксы ей не сильно тут помогут.

— Она...из простых? — спросила Эви.

— Я ее ни разу не видел, но сомнений тут никаких. Кларенс Ахерн уже пятый месяц пытается вступить в “Кантри Клаб”, но у него ничего не выходит. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Мы с Ахерном сегодня вместе обедали и почти обо всем договорились, вот я и подумал, что недурно было бы пригласить его с женой к нам — получится всего девять гостей, в основном родственники... В конце концов, для меня это очень важно, и потом, Эви, все равно придется с ними часто видеться.

— Да, — сказала Эви задумчиво, наверно, придется.

Эвилин не очень беспокоила светская сторона дела, но мысль о том, что “Пайпер Бразерс” превращается в “Ахерн энд Пайпер компани”, пугала ее. Ей это казалось потерей былого положения в обществе.

Спустя полчаса, когда Эвилин начала было переодеваться к ужину, она услышала, как Гарольд зовет ее снизу:

— Эви, спустись сюда!

Она вышла на площадку перед спальнями, и, перегнувшись через перила, крикнула:

— Что тебе нужно?

— Помоги мне сделать пунша на ужин! Торопливо застегивая крючки старого платья, она сошла вниз и увидела, что он расставляет на кухонном столе все необходимое для приготовления пунша. Она подошла к буфету и, сняв с него одну из чаш, принесла ее на стол.

— Нет-нет, — воспротивился он, — давай сделаем в большой. Сама сосчитай: Ахерн с женой, ты, я и Мильтон, это уже пять, с Томом и Джесси—семь, плюс твоя сестра и Джо Эмблер — девять. Ты просто не знаешь, как быстро заканчивается выпивка, когда ее готовишь ты.

— Будем делать в этой, — сказала она твердо. — Она вместительная. Сам знаешь, какие у Тома привычки.

Том Лаури, муж Джесси, двоюродной сестры Гарольда, имел обыкновение допивать до дна любое количество предложенной ему горячительной влаги.

Гарольд потряс головой.

— Не говори глупостей. Сюда вмещается всего около трех кварт, нас девять человек, да и слугам захочется, а пунш не очень крепкий. Самое веселье, когда выпивки много, Эви; потом, нас же никто не заставляет выпивать все до капли.

— А я говорю, в маленькой.

Он опять упрямо потряс головой.

— Нет. Будь благоразумной!

— Я и так благоразумна, — сказала она в сердцах. — Пьяные мне в доме не нужны.

— А кто говорит, что они кому-то нужны?

— Тогда возьми маленькую чашу.

— Ну, Эви...

Он схватил малую чашу, чтобы поставить ее на место. Она тут же прижала ее обеими руками к столу. Последовала короткая борьба; крякнув от злости, он приподнял свой край, высвободил чашу из ее пальцев и отнес на буфет.

Она проводила его взглядом, попытавшись изобразить на лице презрение, но он только рассмеялся. Признав свое поражение, она с видом, говорящим о том, что ее совершенно не волнует дальнейшая судьба пунша, покинула комнату.

III

В семь тридцать, с горящими щеками и высоко подобранными волосами, блестевшими от нескольких капель нанесенного на них бриллиантина, Эвилин величественно спустилась по лестнице на первый этаж. Там ее многословно приветствовала миссис Ахерн, невысокого роста женщина, чью легкую нервозность не могли скрыть ни копна рыжих волос, ни глубоко декольтированное платье с высокой талией. Эвилин невзлюбила ее с первого взгляда, зато ей понравился ее муж. У него были проницательные голубые глаза и природный дар внушать к себе расположение. С такими данными он наверняка добился бы достойного положения в обществе, но, как видно, чересчур рано женился - большая ошибка в начале жизненного пути.

- Рад познакомиться с супругой Пайпера, - сказал он просто. - Похоже, ваш муж и я теперь будем часто видеться.

Она поклонилась ему с любезной улыбкой и повернулась поздороваться с другими гостями: Мильтоном Пайпером - тихим, застенчивым младшим братом Гарольда, супругами Джесси и Томом Лаури, своей незамужней сестрой Айрин и, наконец, с убежденным холостяком и постоянным спутником Айрин Джо Эмблером.

Гарольд пригласил всех к столу.

- Сегодня у нас пуншевая вечеринка, - объявил он весело; Эвилин поняла, что он уже отведал своего изделия, - так что кроме пунша коктейлей не будет. Моя ж-жена делает его, как никто другой, миссис Ахерн; она вам даст рецепт, если захотите; но ввиду ее легкого, - он поймал взгляд жены и на секунду умолк, - ее легкого недомогания, этот пунш приготовил я сам. Каково?

За ужином подавали только пунш; заметив, что в ответ на вопросы горничной и Ахерн, и Мильтон Пайпер, и все женщины отрицательно качают головой, Эвилин поняла, что она не зря беспокоилась из-за размеров чаши: в ней оставалась еще добрая половина содержимого. Она решила предостеречь Гарольда, как только он окажется рядом с ней, но когда женщины встали из-за стола, ее зажала в угол миссис Ахерн, и пришлось, вежливо делая вид, что ей интересно, поддерживать разговор на тему о городах и портнихах.

- Мы часто переезжали с места на место, - трещала миссис Ахерн, энергично встряхивая копной рыжих волос. - Да, раньше мы ни в одном городе не задерживались так долго… но, надеюсь, здесь мы обосновались навсегда. Мне здесь нравится, а вам?

- Видите ли, я живу здесь с рождения, поэтому, естественно…

- Ах да, верно, - рассмеялась миссис Ахерн. - Кларенс всегда говорил мне, что ему нужна жена, к которой можно прийти и сказать: «Ну, завтра едем жить в Чикаго, собирайся». Что до меня, то я уж и не надеялась, что хоть где-то буду жить. - Она снова издала смешок; у Эвилин зародилось подозрение, что этот смех она приберегает для выходов в свет.

- Ваш муж, я полагаю, очень способный человек.

- О да, - с жаром заверила ее миссис Ахерн. - Он башковитый, мой Кларенс. Идеи так и сыплются, весь горит… Как ему что втемяшится, сразу раз - и провернет.

Эвилин кивнула. Ее интересовало, по-прежнему ли мужчины пьют пунш в столовой. Миссис Ахерн продолжала свой рассказ, перескакивая с одной темы на другую, но Эвилин ее уже не слушала. В комнату поплыл дым от многих сигар. Дом, действительно, не очень большой, думала она; вечерами, подобными этому, воздух в библиотеке становился сизым от дыма, а наутро приходилось раскрывать окна и часами держать их нараспашку, чтобы из штор выветрился тяжелый, застарелый запах сигарного табака. Может быть, эта новая компания … она задумалась о новом доме…

В ее сознание проник голос миссис Ахерн:

- Мне и в самом деле хотелось бы получить рецепт, если он у вас где-нибудь имеется…

Из столовой раздался звук отодвигаемых стульев, и в комнату ввалились мужчины. Эвилин сразу поняла, что сбылись ее худшие опасения. У Гарольда раскраснелось лицо, а его речь в конце фраз звучала нечленораздельно. Тома Лаури заметно шатало; пытаясь опуститься на кушетку рядом с Айрин, он едва не плюхнулся ей на колени. Наконец, он принял сидячее положение и, осовело мигая, уставился на гостей. Эвилин поймала себя на том, что непроизвольно мигает в ответ, но ее это ничуть не рассмешило. Джо Эмблер блаженно улыбался и попыхивал сигарой. Лишь Ахерн и Мильтон Пайпер выглядели так, будто и не пили.

- Город отличный, Ахерн, - говорил Эмблер, - сами увидите.

- Я уже увидел, - ответил Ахерн любезно.

- Увидите еще больше, Ахерн, - вмешался Гарольд, сопровождая свои слова энергичными кивками головы, - ес-си я эт-тим зыймусь сам-молично.

Он пустился нахваливать город, а Эвилин, поеживаясь от неловкости, пыталась определить, не скучно ли всем так же, как скучно ей самой. Видимо, нет. Все внимательно слушают Гарольда. Эвилин вмешалась в разговор, воспользовавшись первой же паузой.

- А сами вы где жили, мистер Ахерн? - спросила она с интересом. Она тут же вспомнила суть того, что ей рассказывала миссис Ахерн, но это уже не имело значения. Гарольда надо остановить. Он такой дурак, когда выпьет. Но Гарольд снова затарахтел:

- Гов-рю вам, Ах-херн. Сн-чала надо подыскать дом з-зесь на горке. Берите дом Стерна или дом Риджвея. Чтоб все говорили: "Вот он, дом Ахерна". Солидно! Сразу, знаете ли, начинаешь себя уваж-жать.

Эвилин покраснела. Разговор явно пошел не по тому руслу. Впрочем, Ахерн, казалось, не замечал ничего неладного и лишь с серьезным видом кивал головой.

- А вы уже начали присматривать… - звук ее слов замолк, никем не услышанный, потонув в раскатах голоса Гарольда.

- Перво-наперво, найти дом. Пат-том начнутся знакомства. С чужими все поначалу снобы, но недолго, - потерпите, пок-куда вас не узнали. Люди вло… вроде вас, - он широким жестом указал на Ахерна и его жену, - нам подходят. Бум-дем жить душа в душу, когда прей-зайдем первую пр…пл…пр… - Он проглотил слюну, выговорил слово «преграда» и еще раз уверенно его повторил. - Преграду.

Эвилин бросила умоляющий взгляд на деверя, но прежде чем тот успел вмешаться, изо рта Тома Лаури, закупоренного потухшей сигарой, которую он крепко сжимал зубами, раздалось густое мычание:

- Хума-ума-хо-хума-ахти-ум…

- Что? - спросил Гарольд озадаченно.

Том покорно, с видимым усилием потянул сигару изо рта, но в его руке оказался лишь ее обломок. Тогда с громким звуком "тьфу" он выплюнул мокрый, раскисший кончик, и тот, пролетев через всю комнату, шлепнулся на колени к миссис Ахерн.

- Прошу прощенья, - пробормотал он и с трудом поднялся на ноги, по всей видимости, с намерением его подобрать. Мильтон вовремя дернул его за полу, и он плюхнулся на прежнее место, а миссис Ахерн не без грации смахнула комок табака с юбки на пол, даже на него не взглянув.

- Я что хотел сказ-зать, - еле ворочая языком, проговорил Том, - до того, как все случилось, - он с извиняющимся видом указал рукой на миссис Ахерн, - так я говорю, мне все рассказали про "Кантри Клаб", в чем там дело.

Мильтон наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

- Не лезь, - ответил тот капризно, - сам знаю что делаю. Они за тем и пришли.

Эвилин замерла, скованная ужасом, силясь произнести хоть слово. Она перехватила мрачно-насмешливый взгляд сестры, увидела, как багровеет лицо миссис Ахерн. Сам Ахерн сидел, потупя взор, и теребил цепочку от часов.

- Мне сказали, кто вас не хочет пускать в клуб, - они ничуть не лучше вас. Могу все уладить. Давно бы уладил, только я с вами не был знаком. Гарольд сказал, что вы переживаете…

Мильтон Пайпер вдруг неуклюже поднялся со своего места, и в следующий миг все с возбужденным видом тоже стояли на ногах, а Мильтон что-то быстро-быстро говорил про необходимость разойтись пораньше, тогда как Ахерны слушали с напряженным вниманием. Потом миссис Ахерн сглотнула слюну и с натянутой улыбкой повернулась к Джесси. Потом Эвилин увидела, как Тома повело вперед, и он ухватился за плечо Ахерна… Но в эту минуту у нее за спиной послышался новый, тревожный голос, и, обернувшись, она увидела Хильду, вторую горничную.

- Мис Пайпер, пожалуйста, я думать Жули заразил руку. Весь распух, щеки гореть, а мис Жули стонает и охает.

- Жюли плохо? - переспросила Эвилин резко. Гости сразу же перестали для нее существовать. Она быстро повернулась, нашла глазами миссис Ахерн и метнулась к ней.

- Прошу извинить меня, миссис… - Ее имя тут же вылетело у нее из головы, но ей было все равно. - Моя дочь заболела. Я вернусь, как только смогу. - Эвилин повернулась и взбежала по лестнице. Напоследок ее память запечатлела расплывчатую картину происходящего: облака сигарного дыма, группа мужчин посреди комнаты, их громкие препирательства, смахивавшие на начало ссоры…

Она зажгла свет в детской и увидела Жюли: девочка лихорадочно металась во сне, издавая странные, тихие стоны. Эвилин прикоснулась ладонью к ее щекам. Щеки горели. Охнув, она скользнула пальцами по ее предплечью и под одеялом нащупала больную руку. Хильда была права. Большой палец распух до самого запястья, а на его кончике красовалась маленькая воспаленная язва. Заражение крови! - в ужасе прокричал ее внутренний голос. С пореза соскочила повязка, и туда что-то попало. Она порезалась в три, сейчас почти одиннадцать. Восемь часов. Заражение крови не могло развиться так быстро. Она бросилась к телефону.

Доктора Мартина, жившего на другой стороне улицы, не было дома. У их семейного врача доктора Фоука не отвечал телефон. Она порылась в памяти и с отчаянья позвонила своему отоларингологу. Тот принялся разыскивать номера телефона двух врачей, а она тем временем в бешенстве кусала губы. Пока длился этот бесконечный поиск, ей показалось, что внизу слышатся громкие голоса. Но она пребывала уже в другом мире. Через пятнадцать минут ей удалось дозвониться до врача, который сердитым, мрачным тоном выразил неудовольствие по поводу того, что его разбудили. Она поспешила в детскую и увидела, что рука еще больше распухла.

- О, Боже! - вскрикнула она и, повалившись на колени возле кровати, стала вновь и вновь приглаживать волосы Жюли. Ей пришла в голову мысль, что потребуется горячая вода. Она встала с колен и шагнула к двери, но кружевной чехол ее платья зацепился за перекладину кроватки, и от рывка Эвилин упала на четвереньки. С трудом поднявшись на ноги, она бешено дернула кружево на себя. Кровать сдвинулась с места, и Жюли застонала. Тогда, чуть успокоившись, неожиданно неловкими пальцами она нащупала спереди разрез, оторвала целиком все кружева, и выбежала из комнаты.

Из прихожей до ее слуха донесся чей-то громкий, настойчивый голос. Однако голос умолк, когда она вышла на верхнюю площадку лестницы, а затем с шумом захлопнулась входная дверь.

Ее взгляду предстала музыкальная гостиная. В ней оставались только Гарольд и Мильтон. Муж стоял, опираясь на спинку стула; его лицо покрывала мертвенная бледность, ворот сорочки был распахнут, губы беззвучно шевелились.

- Что случилось?

Мильтон посмотрел на нее встревоженным взглядом.

- Произошла небольшая ссора…

Тут ее заметил Гарольд и, с трудом выпрямившись, заговорил:

- С-скорбить м-во собс-ного кузена в м-ем собс-ном доме! Чертов нувориш, из гряз-зи в князи. С-скорбить м-во собс-ного кузена…

- Том повздорил с Ахерном, а Гарольд вмешался, - пояснил Мильтон.

- Господи, Мильтон! - воскликнула Эвилин. - Неужели ты не мог что-то сделать?

- Я пытался, я…

- Жюли плохо, - прервала она его. - У нее заражение крови. Уложи его спать. Пожалуйста.

Гарольд поднял глаза.

- Жюли плохо?

Не обращая на него внимания, Эвилин быстрым шагом пересекла столовую, испытав на ходу приступ ужаса при виде все еще стоявшей на столе огромной чаши с лужицей растаявшего льда на дне. Она услышала звук шагов на лестнице: это Мильтон вел Гарольда в спальню, - а затем бормотанье: "З Жули нич-во не случилось".

- Не пускай его в детскую! - крикнула она.

Время слепилось в один долгий, вязкий кошмар. Доктор прибыл незадолго до полуночи и в течение получаса вскрыл опухоль. Ушел он в два, оставив ей адреса двух сиделок и пообещав прийти снова в половине седьмого. Диагноз: заражение крови.

В четыре, оставив Хильду дежурить у постели дочери, она ушла в свою комнату и, с содроганием сняв вечернее платье, бросила его в угол. Эвилин переоделась в домашнее платье и вернулась в детскую, а Хильда отправилась варить кофе.

Только в полдень смогла она принудить себя заглянуть в комнату Гарольда. Она застала его бодрствующим: он лежал с несчастным видом, уставившись в потолок. На минуту она возненавидела его, не нашлась что сказать. С кровати раздался хриплый голос:

- Который час?

- Полдень.

- Я свалял такого…

- Это уже не важно, - сказала она резко. - У Жюли заражение крови. Ей могут, - она поперхнулась, - наверно, ей отнимут руку.

- Что?!

- Она порезалась о… о ту чашу.

- Вчера?

- Какое это имеет значение? - вскрикнула она. - У нее заражение крови. Ты что, не понимаешь?

Он озадаченно посмотрел на нее и сел на кровати.

- Сейчас оденусь, - сказал он.

Ее гнев утих, накатила волна усталости и жалости к нему. В конце концов, это и его беда.

- Да, - сказала она бесцветным голосом, - да уж, лучше оденься.

IV

Чуть помешкав в первые годы после тридцатилетия Эвилин, красота, будто приняв внезапное решение, вскоре окончательно ее покинула. На лице вдруг отчетливо проступила прежде невидимая сетка морщин, а ноги, бока и руки быстро располнели. Привычка хмурить брови превратилась в неизменную гримасу, не сходившую с ее лица при чтении, разговоре и даже во сне. Ей исполнилось сорок шесть лет.

Как у большинства семейных пар, чьи дела идут скорее под уклон, нежели в гору, между нею и Гарольдом постепенно возникла тихая вражда. Когда наступало перемирие, они просто терпели друг друга, как, бывает, терпят в доме старые сломанные стулья; Эвилин немного волновалась, если у него случались недомогания, но в остальном делала все, что было в ее силах, чтобы не потерять бодрость духа в атмосфере томительного уныния, которая окружает всякого, кому приходится жить бок о бок с неудачником.

Семейная партия в бридж подошла к концу, и Эвилин вздохнула с облегчением. Этим вечером она допустила больше ошибок, чем обычно, но это ее не тревожило. И надо же было Айрин брякнуть, что теперь опаснее всего служить в пехоте. Писем нет уже три недели. Хотя в этом и нет ничего необычного, она все время переживает. Стоит ли удивляться, что она не запомнила, сколько у кого треф.

Гарольд поднялся к себе, а она вышла на крыльцо подышать свежим воздухом. На небе ярко светила луна, и ее волшебный рассеянный свет лежал на улице и лужайках перед домами. У нее вырвался не то зевок, не то смех, когда она вспомнила про одно из любовных приключений своей юности, случившееся при свете луны. Подумать только, когда-то жизнь состояла из одних романов. Теперь же она состоит из одних проблем.

Проблема Жюли... Жюли исполнилось тринадцать, и с недавних пор она очень переживала из-за своей искалеченной руки, предпочитая проводить все время у себя в комнате за чтением. Несколько лет назад они хотели отправить девочку на учебу, но сама мысль о том, что придется уехать далеко от дома, привела ее в ужас, и у Эвилин не хватило духа отослать дочь в школу. Вот так она и росла — тенью матери, маленьким жалким существом с протезом вместо руки, которым она даже не пыталась пользоваться, ибо рука, словно забытая вещь, постоянно лежала в кармане платья. Эвилин даже испугалась, что Жюли совсем разучится двигать рукой, и наняла специалиста, который некоторое время обучал ее приемам обращения с протезом. Однако если мать не просила ее пошевелить пальцами после занятий, что исполнялось с равнодушной покорностью, рука снова исчезала в кармане платья. Однажды с ее одежды были спороты все карманы, и Жюли с месяц тоскливо прослонялась по дому с таким жалостно-потерянным видом, что Эвилин отступилась и больше никогда не устраивала экспериментов.

Проблема Дональда с самого начала была иного рода. Если Жюли, как считала Эвилин, должна стать более самостоятельной, то его она безуспешно пыталась удержать возле себя. Недавно ее лишили возможности заниматься проблемой Дональда: его дивизия уже три месяца вела боевые действия за границей.

Она снова зевнула; жизнь — замечательная штука, но только для молодых. Какой счастливой, наверно, была ее собственная юность! Она вспомнила Бижу, свою лошадку, и путешествие в Европу с матерью на свое восемнадцатилетие.

— Очень, очень сложная штука, — громко, со строгой миной сказала она луне и, войдя в дом, уже собралась запереть дверь, как из библиотеки послышался какой-то шум, заставивший ее вздрогнуть.

Это была Марта, пожилая прислуга; теперь они держали только одну служанку.

— Что такое, Марта? — спросила она удивленно.

Марта быстро обернулась.

— Ох, а я думала, вы наверху. Я просто...

— Случилось что?

Марта смутилась.

— Да нет. Я... — Она стояла, нервно перебирая пальцами. — Письмо пришло, миссис Пайпер, а я его куда-то задевала.

— Письмо? Письмо вам? — спросила Эвилин, зажигая свет.

— Да нет, вам. Принесли днем, миссис Пайпер, с последней почтой. Почтальон отдал его мне, да тут с черного хода позвонили. Я держала его в руках, так что, должно, куда сунула. Дай, думаю, зайду да отыщу.

- Что за письмо? От мистера Дональда?

— Да нет, должно, реклама или деловое письмо. Такое длинное, узкое, как сейчас помню.

Они начали поиски в музыкальной гостиной, заглядывая на подносы и каминные доски, потом перешли в библиотеку и проверили, не лежит ли оно сверху на книгах. Марта остановилась в отчаянии.

— Просто ума не приложу. Я пошла прямо на кухню. Может, в столовой? — С надеждой она сделала шаг в направлении столовой, но тут же обернулась, услышав позади себя приглушенный стон. Эвилин грузно опустилась в большое кресло; ее брови сошлись вместе, она часто-часто моргала.

— Вам плохо?

Ответа не было целую минуту. Эвилин сидела, не издавая ни звука; Марте лишь было видно, как судорожно вздымается ее грудь.

— Вам плохо? — переспросила она.

— Нет, — медленно сказала Эвилин, — но я знаю, где письмо. Ступайте, Марта. Я знаю.

Марта в замешательстве удалилась, а Эвилин продолжала сидеть без движения, и только мускулы вокруг ее глаз подергивались, то сокращаясь, то расслабляясь, то снова сокращаясь. Теперь она знала, где лежит письмо, — знала наверняка, словно сама его туда положила. И она знала — инстинктивно и безошибочно, — что это за письмо. Конверт длинный и узкий, как те, в которых присылают рекламу, но в углу большими буквами напечатано: “Военное ведомство”, а ниже, буквами помельче, — “Официальное уведомление”. Она знала — письмо в большой чаше: снаружи чернилами написано ее имя, внутри прячется смерть ее души.

Она нерешительно встала с кресла и побрела в столовую, придерживаясь рукой за книжные полки и дверь. Через минуту она нашла выключатель и зажгла свет.

Вот и чаша: искрится в электрическом свете, отбрасывает блики в форме красных квадратов, окаймленных черными и желтыми прямоугольниками с синими краями — тяжелая, сверкающая, нелепая и торжествующе-грозная. Она шагнула вперед и опять остановилась; еще шаг — и ей будет видна внутренняя стенка чаши; еще шаг — и она увидит угол белого конверта; еще шаг — и вот ее ладони легли на неровную, прохладную поверхность.

Через мгновенье она уже вскрывала конверт, разворачивала неподатливый листок плотной бумаги с машинописным текстом, подносила его к глазам... Словно вспышка молнии сверкнула перед ней и поразила ее. Медленно кружась, упало на пол письмо. В доме, который за секунду до этого, казалось, был полон жизни и звуков, стало очень тихо. В приоткрытую входную дверь залетел порыв ветерка, принесший с собой урчанье мотора проезжавшего мимо автомобиля. Ей стали слышны легкие шумы, доносившиеся со второго этажа, потом резкий скрежет в трубе позади книжных шкафов — это ее муж завернул водопроводный кран...

В этот миг гибель Дональда утратила для нее самостоятельный смысл, представ в виде одной из вех скрытой борьбы, которая, то нарастая, то надолго замирая, шла между нею и этой холодной, злой красавицей — даром ненависти человека, самое лицо которого давным-давно стерлось из ее памяти. Массивная, коварная, застывшая, она годами стояла посреди ее дома, холодно поблескивая тысячей своих глаз — угловатых льдинок, перетекающих одна в другую, никогда не стареющих, никогда не меняющихся...

Эвилин присела на уголок стола и зачарованно уставилась на чашу. Ей почудилось, что теперь та улыбается невыносимо жестокой улыбкой, словно желая сказать: “Видишь, на этот раз мне незачем причинять вред тебе самой. К чему лишние хлопоты? Знаешь, это я забрала твоего сына. Ведь тебе известно, какая я холодная, какая твердая, какая красивая, потому что и ты сама когда-то была такой же холодной, такой же твердой и такой же красивой”.

Ей показалось, что чаша вдруг перевернулась, а затем стала раздуваться и расти, пока не превратилась в огромный купол, который блистал и подрагивал над комнатой, над домом... а когда стены растворились в тумане, то Эвилин увидела, что та по-прежнему расширяется, удаляется от нее, заслоняя дальние горизонты, и солнца, и луны, и звезды, черневшие сквозь нее, как едва различимые чернильные пятна. И под ней ходило все человечество, и достигавший его свет многократно преломлялся и искривлялся, пока тьма не начала казаться светом, а свет тьмой, пока под мерцающим сводом чаши не изменился, не исказился вид всего мира.

И тут раздался далекий, гулкий голос, словно где-то низко и ясно ударил колокол. Он исходил из середины чаши, стекал по ее внутренним сводам к земле, и, оттолкнувшись от земли, долетал до Эвилин.

— Видишь, я — судьба, — гудел голос, — я сильнее твоих жалких расчетов; я — то, как все выходит на самом деле, я — обратное тому, чего ты желаешь в своих ничтожных мечтах, я — бег времени, и смерть красоты, и несбывшиеся желания; от меня — все случайности и недоразумения, все минуты, из которых слагаются судьбоносные часы. Я — исключение без правил, предел твоих возможностей, приправа к яству жизни.

Гулкий голос умолк; его отзвуки прокатились по всей земле до краев чаши, очертивших границы мира, взошли по ее сводам к середине, мгновение поворчали там и замерли навсегда. И тут же огромный купол начал медленно опускаться на Эвилин, становясь все меньше и меньше размером, надвигаясь все ближе и ближе, словно хотел ее раздавить; когда же, сцепив руки, она приготовилась ощутить прикосновение холодного стекла, чаша неожиданно вздрогнула, перевернулась и вновь оказалась на буфете, — по-прежнему сверкающая и загадочная, отражающая сотней своих призм мириады разноцветных искр и лучей, пересечений и переплетений света.

В открытую входную дверь вновь подул холодный ветер; с отчаянной, неистовой решимостью Эвилин обеими руками обхватила чашу. Надо быть проворной, надо быть сильной. Она напрягла мускулы рук, пока они не заболели; под нежной, мягкой кожей натянулись тонкие полоски мышц. Мощным рывком она сдвинула и подняла чашу. Спиной — в том месте, где от усилия разошлось платье, — она ощутила холодное дуновение ветра. Подставив ему лицо, пошатываясь от тяжести, она через библиотеку побрела к входной двери. Надо быть проворной, надо быть сильной. В пальцах натужно пульсировала кровь, подкашивались колени, но было приятно ощущать прохладу стекла.

Согнувшись, проковыляла через дверь на каменные ступени крыльца, и там, собрав все силы души и тела для последнего усилия, резко полуобернулась. С секунду она пыталась разжать онемевшие пальцы, впившиеся в неровную поверхность хрусталя. В эту секунду она оступилась, потеряла равновесие и с криком отчаяния, все так же сжимая чашу, рухнула вперед.. .вниз.. .вниз...

На улице зажглись фонари; звук падения был слышен в самом конце квартала, сбежались изумленные прохожие; в спальне наверху пробудился заснувший было усталый мужчина, застонала в мучительном полусне несчастная девочка. Освещенный луной тротуар вокруг неподвижной темной фигуры был усеян сотнями призм, кубов и острых осколков хрусталя. Свет, проходя сквозь них, отбрасывал блики — синие, черные с желтой каймой, желтые, красные, окаймленные черным...


Впервые на русском языке "Известия" публикуют рассказ Фрэнсиса Фицджеральда "Хрустальная чаша". Один из самых известных американских прозаиков XX века, автор романов "Великий Гэтсби", "Ночь нежна" и "Последний магнат", Фицджеральд считается провозвестником "века джаза" и воплощением американской мечты. Рассказ "Хрустальная чаша" войдет в одноименный сборник рассказов, который издательство "БСГ-пресс" выпустит в конце ноября.

Фрэнсис Скотт Кей Фицджеральд, американский прозаик, родился 24 сентября 1896 года в городе Сент-Пол, штат Миннесота. Мальчика назвали в честь автора американского гимна Фрэнсиса Скотта Кея, который приходился ему дальним родственником. В 1913 году Фицджеральд поступил в Принстон, но учеба не пошла гладко, и четыре года спустя он решил уйти прежде, чем его отчислили бы за неуспеваемость. Уйдя из университета, Фицджеральд записался в армию. В 1919 году будущий писатель демобилизовался и некоторое время работал рекламным агентом, но вскоре увлекся литературой и быстро сделал себе имя на писательском поприще. В 1924 году он уехал в Европу, где присоединился к парижскому кружку Гертруды Стайн. Именно в Европе им был написан роман "Великий Гэтсби" (1925). В 1937 году Фицджеральд вернулся в Америку, где зарабатывал писанием сценариев, однако его страсть к алкоголю быстро сделалась достоянием общественности и послужила причиной увольнения из Голливуда. Скончался писатель 21 декабря 1940 года.


Оригинальный текст: The Cut-Glass Bowl, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык А. Яврумян (http://izvestia.ru/news/307658)

Яндекс.Метрика