Ф. Скотт Фицджеральд
Граф тьмы


К рассвету похолодало. Низкие холмы окрасились радужным с молочным отливом светом, и настало утро. Хозяин этих владений, всё же уснувший, привалившись к колесу повозки, быстро проснулся — ему показалось, что на него напали. Так прекрасен был вид на земли Турени, что он не смог заставить себя снова уснуть — а уж если добавить к этому только что завоеванные им преданность и повиновение крестьян… На их верность пока что принципиально рассчитывать не стоило. И он был не из тех, кто рискует понапрасну.

Он собрался дойти до захваченных вчера повозок и спящим около них людей — на данный момент это был весь его двор — как вдруг в свете зари показался ещё один неспящий дозорный.

Это была босоногая девушка лет семнадцати. Он её сначала не узнал — а затем вспомнил, что это была девушка из Аквитании, супруга убитого вчера норманнского вождя.

— Чего бродишь, крошка? — спросил он.

— А я к вам… Смотрела вот за вами из палатки, и…

— Ради бога, не ползай в грязи! Ну-ка, встань с колен!

— Я ведь не мужчина. — Она встала и посмотрела ему в глаза. — Откуда мне знать, какой у вас тут обычай для женщин?

— Здесь нет никаких обычаев — обычаи здесь устанавливаю я!

Он жадно на неё посмотрел.

— Ну что, хочешь стать моим обычаем?

— Ах, сир, я была бы счастлива стать вашей…

— Как тебя звать, плутовка?

— Лютгарда.

— И кто же дал тебе такое имя? Тот норманн?

— Так меня назвали при крещении.

— Иди ко мне, аппетитная крошка!

Спустя некоторое время он её отпустил со словами:

— Ах ты, безобразница! И как же ты думаешь отрабатывать свой прокорм? Сможешь нам чего-нибудь сварить из того, что найдется в повозках? Ну, ещё пару ребят дам в помощь, на тяжелую работу.

— Попробую, мил…

— Зови меня «сир»! И запомни: в этом районе — никаких постельных разговорчиков!

— Ладно, мил… То есть, сир!

— Ну а теперь чеши отсюда!

И она отправилась к повозкам готовить еду, а он, не отрываясь, смотрел ей вслед.

II

Приготовления к завтраку привели лагерь в движение; окончательно наступило утро, задул легкий ветерок, небо окрасилось лазурью с бледно-розовым оттенком; к сидевшему под деревом Филиппу стали стекаться люди, в глазах у них читалась усталость от вчерашних тяжелых и кровавых дел. Филипп заметил Жака и крикнул ему:

— Эй! Присмотри, чтобы все оставались у повозок, пока не насытятся.

Новорожденная община ждала, пока Филипп окончательно стряхнет сон со своих глаз. Затем он кивком созвал всех к себе, и с помощью своих помощников — смышленого, отличавшегося крутым нравом крестьянина Жака, а также бесшабашного и готового на все монаха Бриана — выстроил в полукруг два десятка ничем не примечательных людей.

— Ну, громилы, пора приниматься за дело. Нам предстоит… Мы построим лагерь, как римляне! Сколько тут женщин? — Он встал; его туника ярко выделялась на фоне дубового ствола; он указал на сына Жака: — Посчитай! Надо все организовать, и первое, с чего начнем — каждый обзаведется женой, чтобы помогать в хозяйстве!

Бриан первым произнёс вслух:

— Сир! Мне женщина не нужна!

— Ладно! Черт с ними, с бабами! — Окончательно проснувшись, Филипп теперь быстро и четко раздавал приказы. — Сейчас я назначу ответственных. Эй, ты, с косой — тебя как звать?

— Рено, — и спустя мгновение прибавил: — сир!

— Слушай внимательно, Рено! Нужно быстро съездить в поселок; я дам ещё двоих, кто хорошо управляется с лошадьми. Пригонишь сюда с полдюжины девушек, готовить еду и мыть котлы, ясно?

— Управимся скоро, если дадите Бартельми и Геклена!

— И выбирай девушек, достойных быть женами храбрецов!

— Постараюсь.

***

Они отправились выполнять задание, а Филипп повернулся к оставшимся.

— Видите вон тот холм? — спокойно произнёс он. — Нет, не тот; вон тот, у реки? Отныне это — наш дом!

Жак смотрел в ужасе; его ошеломление вслух выразил Бриан:

— Хотите, чтобы мы его вспахали?

— Мы построим на нем дом, — сказал Филипп. — Дом для всех нас. А пока те из вас, кто женат, идите и приведите сюда своих жен и детей; и несите всё, что у вас есть. Мы начинаем прямо сейчас, и нам понадобится любая помощь. Брат Бриан, ты останешься здесь; и ты, Жак, тоже! И ещё вот эта пара норманнских пленников.

Он позабыл, что последние не владели туренским диалектом. Он окликнул смышленого монаха, который покинул монастырь вместе с братом Брианом.

— Ты сможешь растолковать этим парням, что я им хочу сказать? Там отличное место для крепости, высокий холм, и будет острый частокол вокруг — а потом сделаем двойной частокол  — либо на том холме, на который я показываю, либо на соседнем, рядом с ним. Отсюда не видать, какой выше. Я съезжу и вернусь примерно через час.

Филипп знал, что эта пара норманнов ему еще пригодится. У него в голове смутно и неясно стал формироваться принцип «разделяй и властвуй», и ему надо было дать им почувствовать, что он их ценит и желает их сотрудничества в этом предприятии. Он уже решил, что научит их франкскому.

Едва они удалились, как он заметил, что он уже не один. С дерева соскользнула Лютгарда. Он взглянул на неё; взгляд был усталым, глаза закрывались.

— Привет, плутовка! — сказал он.

— Можно с вами поговорить, сир?

— Только не болтай слишком много. — Внезапно он встревожился и вскочил. — Если кто-нибудь из этой шайки осмелился взять моего коня… — Но увидев, что белый жеребец гарцует неподалеку, он успокоился.

— Ну и ладушки; тогда поехали. Начать я могу и сам, а ты мне поможешь.

Поймав и оседлав коня, он уселся в седло и усадил Лютгарду, ухватив её при этом так сильно, что чуть не вывихнул ей руку.

Испытав жгучую боль и внезапную ярость от унижения, она испуганно ждала, что будет дальше; а он, управляя конем при помощи одних только ног, развернул и пересадил её — и вместо того, чтобы смотреть ему в лицо, она оказалась сзади, словно форейтор. Испытывая гнев и неудобство, она отправилась в неизвестном ей направлении. Волей-неволей пришлось ей к нему прижаться.

— Держись, детка, и все будет хорошо!

На вершину ближайшего холма они прибыли с быстротой, непонятной Лютгарде, даже несмотря на весь её опыт перемещений с привычными к трудным дорогам норманнами; они не сворачивали даже перед самыми труднодоступными скальными выступами, идя на неоправданный, как ей показалось, риск. На вершине он остановил коня и сбросил её на землю, практически повторив в обратном порядке процедуру её посадки на коня. Она встала, дрожа, чувствуя обиду и испуг, а он огляделся вокруг:

— Этот ниже, — произнёс он, а затем повторил, всё тем же отстраненным тоном: — Да; этот ниже.

В долине длиной с четверть мили, лежавшей между холмами, он заметил своих людей.

— Слушай внимательно, детка! Я оставлю тебя здесь, поскольку с соседнего холма, куда я сейчас поскачу, мне не будет видно повозок. Так что за повозками будешь приглядывать ты. Поняла?

— Да, — угрюмо ответила она.

— Стой здесь; если заметишь, что там внизу что-то происходит, — он разозлился на себя за то, что не оставил там часового, — если что-нибудь заметишь, сразу маши мне.

И Филипп дал ей платок из яркой узорчатой ткани, который в Испании носят, чтобы защититься от солнца; он вытащил его из-под шлема.

— Я буду за тобой приглядывать.

— Хорошо.

Но едва он галопом отправился к другому холму, как Лютгарда, дрожа от негодования, со всех ног помчалась обратно к повозкам. Так с ней ещё никогда не обращались даже самые  жестокие из налетчиков — и она не понимала, за что? Она была родом из цивилизованной Галлии, бывшей римской провинции. Взявший её в жены норманнский вождь был для неё, по сути, просто «папиком»: он всегда обращался с ней практически как с королевой.

Не то, что этот человек!

Со склона холма, всего в нескольких сотнях ярдов от лагеря, спускался небольшой ручей, огибая небольшую рощицу. Лютгарда, будучи настороже, немедленно остановилась, услышав какой-то незнакомый звук.

Кажется, это была музыка? Ярдах в десяти от неё, как раз там, где она хотела перейти через ручей, кто-то играл на флейте. Сначала — несколько веселых и ритмичных тактов флейты, а затем послышалась песня:

И в жилах — огонь,
И тропа из цветов,
И кольцо короля…

После чего последовала попытка положить эту тарабарщину на мелодию.

Лютгарда зачарованно слушала, на время забыв о своих бедах. Затем, очень осторожно, она перешла туда, откуда можно было что-нибудь рассмотреть. На упавшем дереве, скрестив ноги, сидел бродяга с русой бородой; в перерывах между упражнениями на флейте он что-то помешивал в горшке, висевшем над небольшим костром.

Хрустнула ветка, на которую она случайно наступила. Он повернулся и заметил её:

— Подходи, сестрёнка! Я ни от кого не прячусь, подходи! Я придумал новую песню, «Кольцо короля»! Хочешь послушать?

***

Тем временем Филипп заметил с высокого холма, что на господствующей позиции, где он поставил девушку, её уже нет; это отвлекло его от задачи, ради которой он сюда пришёл — прохаживаясь, он размечал периметр своего будущего лагеря. Вокруг должен был вырасти частокол из заострённых бревен, установленных под наклоном; он приказал двоим из своих людей приступить к делу немедленно. Он уже было собрался отправить двоих норманнов вниз за топорами, чтобы начать вырубку подлеска внутри периметра, но вдруг с холма ему открылся вид на место, где стоял лагерь с повозками.

Меньше минуты ему потребовалось, чтобы вскочить на коня; крикнув: «Я скоро вернусь!», он, как безумный, помчался вниз с вершины.

Вблизи повозок явно происходило что-то нехорошее. Люди, которых он разослал с разными поручениями, понемногу возвращались; некоторые катили или тащили грубые телеги. Но к стоянке тем временем приближались и другие люди, слегка напуганные и немного пугающие; они остановились неподалеку. Приблизившись, он увидел, что эта группа была смешанной, из мужчин и женщин; он расслышал их голоса:

— Отдайте наши косы! Отдайте топоры! Отдайте ножи! Нам нечем работать! Нам нечем пахать, нечем жать!

Он так резко осадил лошадь, что чуть не врезался в толпу.

***

Почти вслед за ним со склона холма спустилась ещё одна фигура. Это был бродяга — с плеча у него в свиной шкуре свисали его скудные пожитки, и с ним, всё ещё слегка зачарованная, шла Лютгарда. Бродяга напевал:

Девчонка босоногая,

С походкой легкой, как форель в ручье,

Сверкающая, как форель в ручье,

Белее гальки самой белой кожа

Белее гальки, что на дне ручья…

Филипп с раздражением взглянул на Лютгарду, пробормотав себе под нос: «Это что ещё за придурок?», и вернулся к своей проблеме. Он построил крестьян перед собой и уже собрался им рассказать, что к чему, когда с холма к нему сбежал человек — пришлось ему его выслушать.

— Их двадцать… Они сейчас едят, а потом будут переправляться через реку по броду.

Филипп задумался. Затем повернулся к стоявшим в строю крестьянам.

— Увидите сами: я сделаю вас богачами! Там двадцать торговцев; у них есть соль, ткани, и бог знает что еще! Они хотят переправиться через реку. Мы их пощипем…

— Мы убьём их! Всех убьём!

— А ну, угомонились!

Но люди уже потянулись по направлению к реке.

— Обождите, дурачье! Мы их только пощипем! Если мы сделаем, как вы хотите, мы всех распугаем, и другие не придут! Мы их только пощипем! У нас ведь тут брод!

От имени крестьян взялась говорить вспыльчивая старуха лет восьмидесяти, потерявшая во вчерашней стычке одного из своих сыновей. Она воскликнула:

— А вещи-то наши отдадите?

— Да, вы получите свои инструменты назад, но только если женщины будут ходить сюда работать! И если хотите, чтобы у вас всегда была еда, то я жду, что они будут здесь работать один день каждую неделю. Я буду вас защищать, и все здесь будут жить лучше — все, кроме лодырей!

Алчные крестьяне, которым не терпелось поскорее отправиться к броду, одобрительно загоготали. Бабка, почувствовав себя побежденной, на время отступила и присоединилась к толпе, которая повалила в сторону холмов, загораживавших вид на реку.

Филипп поскакал впереди на коне. С вершины выбранного им для крепости холма он увидел торговцев. Три-четыре смирные лошадки, дюжина кляч и мулов, и вполовину меньше людей — судя по внешности, шли они из Сирии. Ничего особенного видно не было, выглядели они усталыми, были покрыты дорожной пылью, но туго набитые седельные сумки выглядели очень заманчиво. Торговцы спешились и приступили к еде. Они выслали разведчика поискать брод ниже и выше по течению.

Филипп, поджидая, пока его нагонят шестеро всадников — его кавалерия, осмотрел оружие торговцев и вгляделся, насколько это было возможно с расстояния в сотню ярдов, в их лица. Непохожи они были на бойцов… По тому почтению, с которым все обращались к бородачу в расцвете сил, Филипп догадался, кто у них был главным.

Когда подскакали его всадники, он быстро спустился к берегу напрямик, взяв с собой двух самых опытных охотников с луками и стрелами наготове.

— Эй! — крикнул он. — Храни вас Господь! Мы к вам с миром!

Но торговцы, увидев всадников, встревожились, вскочили на ноги и стали седлать лошадей. Заметив это, Филипп отослал одного из своих людей обратно, на другую сторону холма, чтобы перехватить крестьян и приказать им спуститься другой тропой, пусть подлиннее, но зато лучше скрытой от глаз — и, самое главное, не нападать без сигнала.

— Кто вы такие? — спросил бородач; в руке у него по-прежнему оставался бутерброд, который он так и не успел надкусить; другой рукой он шарил в поисках рукоятки такой же, как и у Филиппа, кривой сабли.

— А вы кто такие? — вопросом ответил ему Филипп.

— Мы — мирные торговцы, идём с юга в Бретань закупать товар…

— Или, лучше сказать, продавать товар?

— Обменять немного пряностей, которые вряд ли тут кому-нибудь нужны…

— Да ты что? — с издевкой произнёс Филипп. — Скажешь, когда надо будет смеяться, шутник!

Глава экспедиции выглядел все более встревоженным:

— Да что тут происходит? Мы решили перейти реку здесь, потому что нам сказали, что этот брод принадлежит монастырю…

— Теперь этот брод — мой! — перебил его Филипп; он уже заметил людей за деревьями и теперь был уверен в своем численном превосходстве. — Перейти через реку и сохранить свои шкуры обойдется вам в одну десятую часть от того, что у вас есть — от всего, что у вас есть! Придется вывернуть карманы, и даже сапоги проверим.

— Мы поищем другую переправу.

— Вы переправитесь здесь, либо нигде не переправитесь!

Его отвлекли какие-то незнакомые ритмичные звуки. Затем он их узнал — звуки доносились из передового отряда крестьян, смыкавшегося вокруг пришельцев. Бородач в лохмотьях играл на флейте, и звуки складывались в подобие марша:

Подняться на холм — дай монетку одну,
А хочешь спуститься — дай две.
Коль хочешь пройти ты за гору — дай десять,
Но пуст мой карман, все моё — в голове!

Филипп в некотором смятении поглядел в сторону крестьян.

— А это что ещё за шут? — спросил он.

Жак, стоявший ближе всех к своему господину, сказал:

— Какой-то парень, которого принесло в лагерь с девчонкой из Аквитании — с той, что варила завтрак.

— Скажи ему, пусть умолкнет… Обожди! — добавил он, подумав. — Скажи всем, чтобы остановились. Пусть вон там садятся, а он их пусть развлекает. У него лютни нет? Он из этих, как их там, трубадуров? — Филипп достал золотой из кошелька. — Сунь ему вот это.

Филипп вновь повернулся к предводителю торгового каравана и дружелюбно произнёс:

— Ты, кажется, разумный человек. Переправляться будете?

Человек в неистовстве дернул себя за бороду; посмотрел налево, направо — помощи ждать было неоткуда, со всех сторон были враги. Он запричитал:

— О, боже! Боже! Весь этот путь — всё напрасно! Да лучше бы мы остались дома…

— Но ведь не остались! — кратко заметил Филипп. — Так, поглядим, что у вас есть. Выкладывайте на землю. Все выкладывайте, я сказал! Что, хотите, чтобы они все на вас набросились? Положитесь на меня, и я прикажу, чтобы кто-нибудь вам показал самый лучший брод!

Торговцы принялись развязывать седельные сумки. Филипп приступил к дележке.

— Нет! Одну хорошую лошадь, либо вон того черного раба… Да нет, нам и сбруя нужна… Нет, сумки, в которых это лежит, тоже берем… Так, всё это мясо — нам… Геклен, если этот парень не снимет сапоги, переверни его вверх тормашками и вытряхни его из них… Благодарствую! Что, «зажать» хотел? Считай, повезло, что заодно и с ухом не расстался!

***

К этому моменту крестьяне постепенно подтянулись поближе, и вид трофеев разжег алчность этих несчастных людей, которых десятилетиями грабили и обирали. Послышался ропот:

— Заберём у них всё! Они же всё равно что норманны, точно? Неужели нам нужно меньше, чем им?

Филипп кивком подозвал к себе самого рассудительного и влиятельного из крестьян:

— Готье, довольно здесь пролито крови! Скажи этим чертям, что они получат часть от каждого центнера груза — от всего, кроме мечей, и кроме коня либо раба, смотря по тому, что старик мне отдаст. Но брать только одну десятую! Не больше!

Но и после этого селяне не успокоились, а торговцы тем временем упаковывали оставшиеся девять десятых своей поклажи. Кипящее людское скопление возглавляла энергичная старуха.

— Ради бога, уйми её! — крикнул Филипп Жаку. — Придави её лошадью, если по-другому не получится!

А бородатый торговец между тем решил расстаться с лошадью, оставив себе раба.

И тут, одно за другим, случилось вот что:

Филиппу, к его облегчению, передали коня, и он вслух солгал:

— Лучше бы отдал раба!

Толпа, скорее всего, не отпустила бы охваченных паникой сирийцев, глядя, как те собирают товары и завязывают сумки, если бы внезапно не произошло нечто новое: бродяга-музыкант объединился с весельчаком-крестьянином, который нашёл хороший брод чуть выше по течению реки. Флейта бродяги пронзительно заиграла новую мелодию и тут же приковала к себе всеобщее внимание; караван воспользовался моментом, торговцы сели на лошадей и проворно поскакали к броду.

А Филипп тем временем поручил делить добычу старухе, и эта честь её обезоружила. Добычи, несмотря на её небольшие размеры, было много: там были тонкие ткани и парча, серебро, и тонко выделанные кожи.

Как только внимание толпы переключилось на добычу, Филипп перевел взгляд на странников, шедших к броду; до его ушей донеслась сопровождавшая их песнь:

Он ушёл, ему уже не трудно,

Пусть он отдохнет от жизни скудной,

Ведь ушёл он, навсегда ушёл он…

— Он пошёл с ними, Жак! — заметил Филипп.

— Кто?

— Тот чудак. Он сейчас на середине брода, погляди!

— Да, похоже на то!

Когда небольшая процессия медленно двинулась по пологому холму на другой стороне реки, Филипп вдруг спросил:

— А где девчонка?

— Какая девчонка?

— Которая у норманнов была. Та, что пробралась в лагерь.

И Филипп бросил прощальный взгляд на почти скрывшийся из глаз караван, будто пытаясь увидеть её среди них. Затем пожал плечами.

— Ах, да наверняка она где-то здесь. Пойдем, Жак! Пусть себе цапаются из-за всего, что там есть — а у нас дела поважнее.

Но всю обратную дорогу он думал: «Ах, эта маленькая голубоглазая плутовка…»

III

Час спустя посланцы, отправленные Филиппом вслед за путешественниками, доложили, что бродяга едет с ними на одном из мулов с тюками, а Лютгарду нигде не видно; и никто не видел её с тех пор, как караван перешёл реку.

Но Филипп был занят, занимаясь разными делами.

Сначала он решил небольшую проблему, объявив полудюжине девушек, которых пригнали с утра, что сегодняшнюю ночь им позволяется провести в родительских хижинах,  но в будущем жениться в его владениях можно будет лишь с его позволения, и он ждёт, что они выберут себе супругов из его людей.

Следующей была проблема пищи и крова. Из чувства преданности или же из безрассудства, которые Филипп отметил, Жак заставил жену принести остатки их скудных припасов, пару тощих быков, тощую свинью и пару кур.

А брат Бриан при помощи обмана и трех монет, выданных ему Филиппом, смог подкупить монастырского садовника и убедить его расстаться с картошкой — причем её хватило, чтобы набить седельные сумки, отобранные у сирийцев вместе с другим добром.

На выбранном для строительства холме мужчины почти закончили один ряд бревенчатого частокола по намеченному Филиппом периметру. Каждая повозка, закатывавшаяся внутрь, тут же разбиралась — колеса бережно откладывали про запас, а все остальное сразу же шло в дело, превращаясь в крышу для возводимого строения. Примерно в шесть бревен, плоская крыша, ширина — футов десять, с севера и запада оно было защищено от дождя и ветра, а сверху покрыто листьями, ветками и сучьями.

В общем и целом, день выдался трудный. Филипп, заметив, что его сподвижники устали, решил на сегодня закончить работы. Он приказал готовиться к ужину, а затем подозвал к себе брата Бриана и сказал:

— Отправляй на пост первый караул. Я пошёл к себе в палатку, завалюсь поспать на пару часиков.

Брат Бриан нерешительно произнёс:

— Привести вам одну из этих юных девиц? Какую…

— Мне нужна лишь одна! Та, из Аквитании, которой здесь нет. Только она!

IV

Через десять дней в окрестностях кипела бурная деятельность. Крепко стоял частокол из наклонных бревен; в двадцати футах ниже первого строился ещё один, гораздо шире в окружности.

И деревянный дом тоже изменился. Это было гораздо более удобное и просторное жилище, чем любая из окрестных хижин— по крайней мере, на лето.

Филиппа никак не мог забыть о том, что произошло в шатре. Как-то раз он случайно услышал, как разговаривают двое:

— Да потому что я видел!

— Говорю тебе, прямо там — бежала, как заяц! Она…

Филипп подъехал поближе и спросил:

— Кто бежал?

Слегка замявшись, человек ответил:

— Командир, да это вздор, наверное…

— Говори!

— Тут у нас ходят слухи, что какая-то чокнутая девчонка живет на островке вниз по течению, и говорит, что она Венера или что-то такое… — Он перекрестился.

— Не смей! — сказал Филипп. — Об одной лишь женщине можно говорить, осеняя себя знамением — и это Пресвятая Дева!

— Простите, сир!

— И что ещё говорят? И кто это говорит?

— Один из наших стал ей носить еду, и…

Сердце Филиппа словно налилось свинцом:

— Я не желаю знать, кто это был! — перебил он. — Забудь! И хватит об этом!

— Ладушки, хозяин!

***

Но он всё никак не мог забыть об этой истории; несмотря ни что, он чувствовал, что она как-то связана с исчезновением Лютгарды, ушедшей вместе с певцом-бродягой. И этот болезненный порыв — наряду с мыслью о том, что запасы пищи можно пополнить с помощью рыбалки — заставил его однажды галопом спуститься к реке. Люди говорили, что в Луаре рыбачить бессмысленно: «Там только угри», говорили все, «и мы не знаем, как их ловить».

Внезапно в чаще он увидел лицо: поначалу оно показалось красивым, но затем его исказила гримаса, которую могла породить одна лишь ненависть; затем лицо исчезло. Разрываясь между двумя мыслями, Филипп встал на колени:

— Господь всемогущий, защити меня от видений, и пошли свет Твой и истину Твою, да ведут они меня! Но только не посылай мне призраков, пожалуйста!

Когда он встал, видение исчезло; он выругал себя за то, что на миг поддался слабости: «Тебе просто почудилось! Ну-ка, давай, придумай, как вытащить рыбу из этой речки?»

Через пару дней он придумал план. Он вспомнил, как действуют в Андалузии, когда и сети, и лески оказываются бессильны перед юркой и изворотливой добычей: там берут лампы, ослепляя рыбу светом, а потом бьют её короткими острыми гарпунами.

Запасы пищи нужно было срочно пополнить.

На следующую ночь Филипп вместе с полудюжиной своих людей пришёл к реке; он объяснил, как действуют в Андалузии:

— Глядите: свет ослепляет угрей, а мы их гарпуним — бьем копьем, как в бою! Вы, двое возьмите лампы и отойдите футов на десять.

— А что делать, если лампа погаснет?

— Ветра сейчас нет; но, если что, я подойду и головы вам снесу! У вас десять ламп!

В том месте на реке была естественная запруда; там была тихая заводь. Над гладкой темной поверхностью воды, в которой отражалась полная луна, голос Филиппа звучал почти кощунственно; и вдруг:

— О, святые небеса! — воскликнул он.

А затем:

— Вы видите?!

Река покачивала у себя на груди тело девушки; на девушке была лишь легкая рубашка, и на мгновение почудилось, будто она уснула. Филипп вытянул её с гладкой поверхности на темный берег и осветил свечой.

— Уйдите! — внезапно приказал он.

Один из его людей сказал:

— Она отчаянно хотела преодолеть эту реку; она хотела уйти с тем караваном… Пошла вверх по течению, ища другой брод, а той ночью был ливень… Небось, так тут с тех пор и сидела, поджидая, пока вода спадет…

Выпрямившись, как стрела, Филипп метнул топор прямо ему в голову. Топор вошёл глубоко, сломав кость; Филипп подошёл поближе и добил человека мечом. Затем повернулся к остальным:

— Почему мне никто не сказал?

— Мы боялись, хозяин! — ответил кто-то. — Мы думали, она справится…

— Ладно! Идите отсюда! Я сам о ней позабочусь, — скомандовал Филипп.

***

Они ушли, а он сел на берегу заводи, положив голову Лютгарды себе на колени. Изможденное тельце утонуло меньше часа назад — а там, где он её вытаскивал, на земле оставалась дорожка из тины. Он встал на колени перед телом; прохладная вода из той же реки капала с его одежды. Он внезапно склонился ей на грудь.

— Я был с тобой груб, и ты решила уйти с той бандой? И хотела найти другой брод? И  застряла? И погибла — только бы не возвращаться ко мне!

Он подхватил тело и стал его качать.

— Бедная ты пташка-потеряшка! Была бы ты хоть чуточку попроще, ты стала бы королевой здешних мест!

Неподатливое тело выскользнуло у него из рук; чувствуя, что и его тело почти его не слушается, он оперся о березу.

«Она пошла за этим проклятым бродягой! — подумал он. — И всё оттого, что я был груб, усаживая её на лошадь — потому что торопился!»

Он встал рядом с ней на колени и прочитал один раз «Аве, Мария!», затем подошёл к заводи — но обнаружил, что сказать ему больше нечего. Лунный свет сиял на поверхности воды.

— Аве, Мария! — начал он; но деревья, казалось, просто слушали его в молчании.

Он вернулся к телу Лютгарды, поднял его и перекинул через луку седла привязанного к дереву коня.

«Надо бы мне быть помягче…» — подумал он.

Так он и ехал по склону холма, погрузившись в скорбные размышления. Он думал, что похоронит её сам, а потом поставит какой-нибудь памятник на её могиле.

На полпути он повстречал двух своих людей.

— Вот тело женщины! — сказал он. — Могилу копайте вот тут — да постарайтесь! Если за сегодня не успеете, укроете тело камнями.

Поперхнувшись от избытка чувств, он продолжил свой путь к вершине.

Прямо у частокола стояли люди — в основном, окрестный сброд: калеки-хроники, пьяницы с расстройством желудка. Но из толпы до него донесся вопль; это был голос маленькой девочки:

— Господин! Маму и папу убили пришлые люди! Они сказали, что и этого им мало, и убили младшего братца! Помогите же мне — только вы можете навести порядок!

— Выйди! Покажись в свете луны! — И Филипп, опьяненный усталостью, припал к шее коня. — Что ж, лапочка, отныне ты — моя дочь! Мой дом — твой дом! Ты станешь дочерью у  меня в доме!

Вытащив девочку из толпы, он передал её Жаку.

— Пусть ни один волос не упадет с головы этой малютки! — сказал он.


(Журнал «Редбук», июнь 1935)


Оригинальный текст: The Count of Darkness, by F. Scott Fitzgerald.


© Антон Руднев, перевод на русский язык, 2017

Яндекс.Метрика