Ф. Скотт Фицджеральд
В самый темный час


Майским днем в год 872 от Рождества Господа нашего, с крутого склона милях в пятидесяти к западу от города Тура в долину Луары спустился юноша на белом арабском жеребце.

Он заблудился. Он шел по указаниям, которые были ему даны шесть недель тому назад в Кордове, а эти указания провели восемнадцать лет в памяти женщины. С тех пор норманнские племена не раз подвергали опустошению и разграблению всю эту часть Франции, одно за другим, словно волны, наводняя устье Луары на своих небольших галерах, и большинство ориентиров, о которых Филиппу рассказала мать, уже давным-давно исчезли.

Для своих двадцати лет он был крупным, сильным и хорошо развитым. Волосы у него были вьющиеся, рыжевато-коричневые; губы — жесткие; серые, без признака жалости, глаза смотрели живо и проницательно. Родился он не в Мавритании, но на нём был восточный остроконечный шлем, покрытый защищавшим от солнца платком, и видавшая виды отороченная золотом туника, стянутая на талии кожаным поясом, с которого свисал кривой меч. К седлу была прицеплена еще более грозная булава, а за седлом висела свернутая, словно одеяло, легкая кожаная туника с нашитыми на ней железными бляхами.

Уже три дня Филипп не встречал ни одной живой души; попадались лишь сожжённые крестьянские дома, населенные похожими на привидения тощими свиньями да курами, шнырявшими в поисках пропитания среди руин. Остановившись напиться у ручья, он вздрогнул, увидев на другом  берегу юношу своего возраста, остановившегося за тем же самым; их разделяло футов пятнадцать, не больше. Несмотря на то, что ежедневно по улицам Кордовы проходили колоннами пленники-христиане из разных мест, таких, как он, Филипп ещё не видел. У юноши были прямые рыжие волосы, глаза были голубые и сияли отвагой; он улыбался. На нем была кольчуга, сплетенная из мелких колец, а у пояса висел прямой плоский меч.

Некоторое время они смотрели друг на друга; затем Филипп, по обычаю мавританской Испании, обратился к нему на туренском диалекте, которому научила его мать.

— Эй, незнакомец!

Юноша ничего не ответил.

— Эй! Что это за место? — спросил Филипп; но юноша по-прежнему молчал. — В чем дело? У тебя языка, что ли, нет? Я задал тебе вежливый вопрос. Полагаю, когда-то где-то в этих краях жили мои предки.

Видимо, решив после долгого осмотра, что Филипп обращается к нему с добрыми намерениями, незнакомец заговорил — но, к сожалению, Филипп этого языка никогда не слышал.

Пожав плечами, Филипп сделал ещё одну попытку — на этот раз на ломаном латинском наречии.

— Франкский не говорить?

Человек покачал головой, и оба добродушно рассмеялись. Тут Филипп заметил, что юноша был не один. Чуть поодаль от берега ручья его поджидала девушка; она поглядывала на них, ковыряя веточкой в зубах. Внешне она была ближе к типу Филиппа, чем второго юноши; ей было лет шестнадцать, глаза были большие — о таких иногда говорят «лучистые», из-за своеобразного влажного сияния, пляшущего, словно отблеск, вдоль края век. Заметив её, Филипп пожелал представиться.

Он ударил себя в грудь.

— Филипп! — объявил он.

Не совсем поняв, второй юноша повторил его жест и гордо провозгласил: «Викинг!»;  Филипп предположил, что это было имя.

Юный норманн внезапно принял важное решение. Из сумки, висевшей на ремне, он достал деревянную бутыль, поднёс её к губам, всем своим видом выражая наслаждение, и пригласил Филиппа к нему присоединиться, перейдя через ручей. Любое общество было сейчас Филиппу в радость; он достал из седельной сумки испеченные утром лепешки и фляжку, в которой ещё осталось несколько унций оливкового масла; со всем этим он прошёл немного вверх по течению, пока не нашёл брод, и перешёл на другой берег. К его разочарованию, девушка куда-то исчезла. Двое юношей — один из фьордов Норвегии, второй из андалузского города — уселись рядышком на незнакомой земле и принялись есть и пить.

***

Эта сцена может показаться ещё более странной, потому что она могла происходить практически в любой другой период истории. Средние века обычно расплывчато представляют как период от падения Рима и до открытия Америки; но две сотни лет в самой середине этого десятка веков царила такая жестокость, такое невежество, такая дикость и такой мрак, что об этих временах почти ничего не известно. То было время, когда из-за опустошения норманнами, маврами и гуннами Европа бессильно деградировала до почти скотского состояния. Несчастных крестьян, лишенных лидеров, некому было защищать от свирепых орд с севера, с запада и от более искусных и лучше организованных сарацин с юга. Римская цивилизация постепенно поглотила варваров, пришедших пять веков назад; варвары переняли обычаи и нравы побежденных. Но пределы возможного были давно достигнуты, и Рима уже не было. Можно было проскакать пару дней по землям Франции и так и не встретить никого, кто умел бы читать, писать или считать до десяти; обитателям этих земель нечего было предложить новым завоевателям, не считая отощавшей скотины, скудных запасов зерна, женщин, да собственных жизней.

Юный Филипп, расставшись со своим знакомым викингом и направившись на запад вдоль Луары, не знал, что дела обстоят именно так. Он знал лишь то, что рассказывала ему долгими андалузскими вечерами мать на родном франкском наречии: о славе былых времен, о великих, словно римляне древности, вождях. Его мать никогда больше не вернется на север; она полюбила полководца, убившего её мужа и увезшего её вместе с малолетним сыном  в Испанию — но подразумевалось, что на родину когда-нибудь вернется Филипп. Его отчим, визирь, тоже считал, что так будет правильно, и подарил ему хорошего коня, оружие и туго набитый кошель…

Филипп остановился в сумерках у развалин какого-то дома; отпустив коня пощипать травку, он макнул последнюю лепешку в остатки оливкового масла. Местность была унылая и пустынная, и это ещё больше чувствовалось от того, что то тут, то там на глаза попадались свидетельства того, что когда-то земля здесь очень хорошо обрабатывалась. Закончив трапезу, Филипп услышал голоса, приближавшиеся к нему по ухабистой дороге, и словно почувствовал укол радости, узнав язык, которому научила его мать, язык родных мест.

Голоса принадлежали двум усталым землепашцам с цепами на плечах; за ними шёл маленький усталый вол, тащивший за собой на бороне-волокуше деревянный плуг. Люди были низкорослые, сутулые и бородатые, вместо одежды каждый был закутан в кусок грубой ткани. Они были босы; щиколотки защищали тряпки, перетянутые ремешками, чтобы не сваливались.

— Слыхал я, что рассказывали те, что были в Туре на прошлой ярмарке, — говорил один. — Это было, когда рыжие черти подняли на уши всех у Св. Илария.

— Я кое-что слыхал, — угрюмо сказал второй.

— Так вот, этим чертям пришлось оставить двоих раненых! Один сам себя прикончил, а второго спрятала какая-то вдовушка. И вот, городские его прям на части порвали! Рубили понемножку, как окорок — даже мальчишки прибежали помогать! Он у них часа два ещё помучился.

— Хм, — неодобрительно хмыкнул второй.

— И это ещё не всё! Городские ещё набросились на вдовушку. Я тебе расскажу, что они с ней сделали. Взяли пару волов…

В этот момент люди поравнялись с Филиппом, и он поднялся из-за куста.

— Привет! — сказал он. — Храни вас господь!

Мужчины остановились и сделали шаг назад; один из них перекрестился. Вол остановился и замер.

— Не бойтесь, я вас не трону! Я просто хочу знать, где я? — Он говорил успокаивающим тоном.

Они с подозрением осмотрели его, его одежду, и переглянулись.

— А куда ехали?

— Я задал вам вопрос! — с раздражением сказал Филипп.

— Раньше это место называли Вильфранш, это была деревня такая, но только больше тут никакой деревни нет. Раньше церковь была, отсюда с полмили… И базара у нас уж почитай лет десять как не бывало.

Это были грустные новости.

— Много народу живет тут у вас в округе?

— Раньше было весьма немало… Но с тех пор, как прошли желтые черти, а потом ещё рыжие нехристи с севера, нас тут вроде как слегка поубавилось.

***

Угрюмый крестьянин Жак мрачно кивнул.

— Если думаете найти в этих местах чего ценного, можете сразу ехать дальше, — сказал первый крестьянин. — Тут у всех в закромах зерна и на месяц не хватит, чтобы семью прокормить. Да и семьи такой не найти, чтобы работников хватало. Ни женщин, ни детей, не говоря уж о мужиках, чтобы поля обработать, как надо. У нас с Жаком на двоих всего шесть волов; вот и всё, что у нас осталось, да осел ещё.

— А что король? Король Карл, которого зовут «Лысый»?

Оба рассмеялись.

— Как же, много хорошего он нам сделал! Мы о нем с тех пор, как был жив отец, и не слыхали — разве только, что он метит в императоры Рима.

Филипп задумался: дела здесь шли плохо. Он решил перейти к своей главной цели: нужно было узнать, кто в этой общине главный? Кто — если, конечно, кто-то есть — занимает замок?

— У вас здесь был когда-то сеньор — человек знатного рода, который владел этой землей.

— Да, был когда-то.

— А где его дом?

Крестьянин указал в сторону от дороги:

— Вон там стоял.

В сгущающейся тьме, которая должна была вот-вот разразиться дождем, потрясенный Филипп посмотрел, куда он указывал. На первый взгляд, от замка не осталось ни камня, ни балки  — лишь брошенный амбар, сквозь разбитые стены которого зияло небо. Но затем он разглядел, что упавший цилиндр, который он принял за ствол упавшего дерева, когда-то был  частью колонны. Замка не было; здесь не было ничего — лишь напоминавшие трусливых зайцев людишки да их семьи были рассеяны по этой мрачной земле.

— Я хочу видеть главу общины, — сказал он.

Они переглянулись.

— Кто тут налоги собирает?

Люди безучастно на него посмотрели.

— После войн тут мало что можно собрать, — сказал Жак. — Чужеземцы все забрали. —  Он помолчал. — Думаю, что Ле-Пуар вроде как главный. Но, как и у других, у него тоже взять нечего.

Дом Ле-Пуара — стены из обмазанных глиной сучьев на старом каменном фундаменте — выглядел посолидней по сравнению с лачугами, мимо которых они шли. Ле-Пуар, горбатый скуластый длинноносый человек лет сорока, склонившийся над жаровней с горящими угольями, как только они вошли, вскочил и сделал шаг по направлению к дубине, лежавшей у него наготове.

— Да не оставит тебя Господь! — торопливо произнёс Филипп. — Не кипятись!

Ле-Пуар успокоился, услышав родную речь и увидев Жака.

— Чего вам от меня надо?

Чувствовался смрад — слишком много людей жило в тесноте, все здесь провоняло углем; Филипп сморщился от отвращения. Отправляясь на север, он заранее приготовил несколько фраз в пышной манере своего отчима-визиря, но в этой отвратительной хижине они прозвучали бы не к месту.

— Рассказать кое о чем тебе и всем здешним крестьянам. — Он обернулся к Жаку: — Бери мою лошадь и сгони сюда побольше людей.

Что-то в его голосе заставило Жака повиноваться, но второму крестьянину это не понравилось.

— Зачем это? — спросил Ле-Пуар.

— Скоро узнаешь, приятель.

— Но зачем это? — заупрямился он. — Что вы хотите рассказать?

Ничего не ответив, Филипп небрежно протянул руку к девушке, стоявшей рядом и со страхом смотревшей на него, притянул её к себе и посмотрел ей в глаза.

— Какая ты милашка! — произнёс он.

Она молча, не сопротивляясь, смотрела на него во все глаза. Филипп заметил, что угрюмый взгляд Ле-Пуара вновь устремился к дубине, и с коротким смешком отпустил девушку.

— У тебя сейчас мясо подгорит, — предупредил он Ле-Пуара.

Глаза Ле-Пуара вспыхнули, словно угли в его жаровне.

— Думаете, там мясо? Да я козу последний раз на Пасху резал!

— А что же ты тогда готовишь?

— А вам какое дело? — буркнул Ле-Пуар.

Филипп шагнул вперёд и отвесил ему пощечину.

— Ещё раз мне в таком духе ответишь, и я тебе шкуру продырявлю!

По лицу было заметно, что Ле-Пуар, как и Филипп, был в ярости; но то ли привыкнув к вечным неудачам, то ли просто потому, что Филипп был лучше вооружен, Ле-Пуар сдержался и вновь присел на колени перед жаровней.

***

Через полчаса вернулся Жак и с ним ещё четверо крестьян. Все были озадачены и чувствовали себя неловко в присутствии этого странно одетого и глядевшего на них с презрением человека, молча стоявшего у стены.

— Что ж, люди, — произнёс Филипп, — расклад таков: эта земля — моя! Зовут меня Филипп, я граф Вильфранш, сын и наследник графа Чарльза. Я приехал, чтобы принять своё наследство.

Все с изумлением на него уставились.

— Вот уже двадцать лет вами некому было руководить, и у вас тут полный бардак. Я наведу здесь порядок!

Отсутствие какой-либо реакции на мгновение его разочаровало; он продолжил более твердым голосом:

— Этой землей — двадцать миль вдоль Луары — владею я, как вассал Карла, императора Римлян и короля Западных франков. Титул пожаловал моему деду сам Карл Великий. Я обязуюсь снять с ваших шей иго чужеземцев и головорезов, чтобы вы мирно занимались своим трудом; от вас же я жду, чтобы вы верно мне служили, если только это не идет вразрез с вашими обязанностями перед Богом и королем.

Тишина продолжалась. Девушка чуть приблизилась, всё также зачарованно глядя на него во все глаза.

— С детства я был пленником в Испании… — он умолк, когда понял, что эти слова для них значили меньше, чем ничего. — Я жил в стране, где люди строят церкви, крепости и дворцы, которые вы даже представить себе не сможете! Такие, как когда-то были в Риме.  Время пришло: кому-то надлежит заставить вас, люди, встать на дыбы, чтобы сбросить с себя бремя этих безбожников. И провидение в своей мудрости избрало для этого меня!

Последовала ещё одна продолжительная пауза. Ле-Пуар отвернулся, чтобы не встречаться с Филиппом взглядами.

— Этак мы поладим, как же! — пробормотал он. — Толку-то, если у нас будет хозяин, с которым надо будет делиться даже той малостью, что у нас есть?

Раздался легкий одобрительный ропот.

— Ты мне еще поговори! — воскликнул Филипп, отбросив благоразумие, словно за ним стояла целая конница. — Я ни о чем не прошу — я приказываю! Вам же будет лучше, если вас перестанут жечь и грабить раз в несколько месяцев.

Общая симпатия вновь сместилась на его чашу весов, но Ле-Пуар опять продемонстрировал храбрость и упорство.

— Сын прежнего хозяина — если ты, конечно, он, хотя откуда нам знать…

— Я могу доказать, кто я такой!

— Ладно; вот ты приехал и все это нам рассказал — что ты теперь хозяин и все такое прочее. Но нам, людям, надо время на раздумья!

— Вам? Думать?! — воскликнул Филипп. — Я же сказал, что всё, что здесь есть – моё! И делать вы будете то, что я вам скажу!

Один из крестьян тихо заметил:

— В любом случае, надо узнать, что скажут святые отцы.

— Ничто не будет сделано без одобрения церкви! — осторожно согласился Филипп, вспомнив предостережения матери. — Я завтра же переговорю обо всем с духовными пастырями этих мест.

Он вдруг улыбнулся девушке, словно говоря ей: «Я обо всем позабочусь, малышка!»; затем сказал крестьянам: «Храни вас Господь!», и вышел вон. Усевшись под моросящим дождём на лошадь, он обнаружил, что голоден, и подумал, что надо было взять чего-нибудь поесть у Ле-Пуара, но вернуться он счёл ниже своего достоинства. В нескольких сотнях ярдов от хижины Ле-Пуара был лес, и под его листвой можно было спрятаться от дождя. Там он и остановился, дав лошади захваченную им без спроса из запасов Ле-Пуара охапку сена. Выкопав в земле три ямки себе под бедра и под лопатки, он укутался в плащ, лег и уснул…

Проснулся он, не зная, сколько проспал: то ли час, то ли шесть; в темноте над ним склонился крестьянин Жак.

— Молчите! Они знают, где вы остановились, и хотят вас убить. Они заговорили об этом сразу же, как только вы ушли — идут вдесятером, накачались вином.

Филипп в мгновение ока оказался на ногах.

— Где эти грязные псы? — с яростью потребовал он ответа. — Я им…

Он быстро сел на коня и, вне себя от гнева, поспешил укрыться в другой роще, поближе к дому. Но прежде, чем отступить, он решил разок на них напасть и рассеять их. Они приближались под дождем; он вытащил меч и по-мавритански нагнувшись вперед, левой рукой с щитом закрыл голову и шею коня от ударов. Когда они оказались в десяти футах, он поскакал прямо на них вдоль их неровного строя, вопя, словно трое бойцов, и нанося удары мечом. Дважды он попал в чью-то плоть; один раз кого-то проколол. Внезапная атака унесла все остатки боевого духа из этих людей, и они побежали назад по скользкой земле. Дойдя до конца колонны и развернувшись, он хотел еще разок на них налететь, но проявил осторожность, почувствовав на теле ручеек холодной крови; он громко крикнул:

— Я еще вернусь, подлые крысы! Я вернусь!

Он развернулся, пришпорил коня и скрылся под дождем.

II

Через пять-шесть миль Филипп привязал коня так, чтобы его не было видно с дороги, и   преклонил колени у дерева помолиться, произнося латинские слова с рвением и умиротворением, которых он никогда не испытывал даже в мусульманских землях.

Он долго простоял на коленях, обещая Богу множество вещей; так, стоя на коленях, он и уснул.

Проснулся он на рассвете; все так же лил дождь, а в сотне ярдов от себя он услышал голоса: голоса были шумные, резкие и гортанные, грубые и незнакомые. Голоса сопровождало множество звуков: лязг натачиваемой стали, скрип деревянных колес повозок, хриплые команды, женская брань.

Он прокрался до края ложбины, в которой ночевал, и выглянул из листвы наружу.

Сорок с чем-то мужчин, с виду похожих на рыжего юношу, которого он повстречал вчера, сворачивали лагерь. Все они были высокие, рыжие и румяные. Свои плотно сидящие стальные шлемы они носили боком — чтобы наносники не мешали работать. Обоз состоял из полудюжины запряженных волами повозок вроде тех, которые Филипп видел во множестве по всей Аквитании; повозки были загружены зерном, провизией и другим имуществом. В работе также участвовало полдюжины женщин; они были смуглые и, очевидно, принадлежали к другой расе.

Жак рассказал Филиппу достаточно и ему не понадобилось много времени, чтобы понять, что это была за кавалькада: это была одна из бродячих норманнских шаек, которых так боялись повсюду в этом беспомощном королевстве, готовая к очередному набегу, или — что было более вероятно — возвращавшаяся после набега к своим галерам, спрятанным в дельте Луары. Он провел ночь рядом с ними, ни о чем не подозревая, на расстоянии выстрела из лука!

***

Услышав позади какой-то звук, он тут же обернулся, схватившись за кинжал. На него, тихо посмеиваясь, смотрела сверху вниз девушка с кувшином для воды. Он тут же её узнал: это была та самая девушка, которую он мельком видел вчера на другой стороне ручья.

— Положение у вас так себе, господин! — начала она; к его изумлению, говорила она на том же языке, что и он, несмотря на акцент. — И чего вы тут болтаетесь? — спросила она. — А если я сейчас закричу, а? Ух, что они с вами сделают, ну и ну!

— Ну так кричи! — бросил он ей вызов, прикидывая расстояние до коня.

В её глазах появилось лукавство, она тут же поднесла руку сбоку чашечкой к губам; но Филипп рисковать не хотел, и в тот же миг навалился на неё, прикрыв ей рот рукой. Они покатились в кусты, и он крепко прижал её к земле, не давая двигаться.

— Я не хочу сделать тебе больно, — сказал он. — Но не вздумай кричать; ты должна мне помочь!

Надеясь, что его слова будут поняты правильно, он осторожно убрал руку с её рта.

— Я и не собиралась орать! — возразила она. — Я пошутила. Я так обрадовалась, что слышу, наконец, понятную речь! Родом я к югу отсюда, а месяц назад эта банда к нам пришла и увела за собой пятерых наших, и унесла почти всё из деревни. И вот я теперь с их вождем. — Было видно, что она с этим уже почти смирилась, и ей это даже немного нравилось. — Роберт-Лягушка — так его зовут. Он милый! Мы с ним женаты — ну, по крайней мере, по их вере.

— Ты что, рада, что они тебя уволокли?

— Вполне! Поживи на черством хлебе пару лет, так точно обрадуешься. А эти парни, по крайней мере, хорошо питаются.

Она подобрала свой кувшин — вода из него вылилась — а затем, бросив взгляд на прогалину, вдруг напряглась.

— А вот и любопытные пожаловали… Лучше тебе уходить — и побыстрее!

Двое воинов быстро приближались к холму, и Филипп догадался, что при свете солнца они заметили белую попону его коня. За полминуты он надел на него седло и уселся. Ещё секунда, и было бы слишком поздно: едва он бросился бежать, как мимо него, жужжа на излете, пролетела и воткнулась в землю стрела.

Неторопливо направившись вновь на запад, под действием хмурого утра и пустого желудка он начал осознавать все трудности своего положения. Вот уже двадцать часов, как он находится на своей земле, но ни те, кем он владеет, ни те, кто вторгся в его владения, по всей видимости, не придавали должного значения этому факту. Нужно было что-то делать, и побыстрее. Он осторожно объехал место вчерашней стычки, и после часа езды кругами под непрерывным моросящим дождем обнаружил монастырь.

Обитель состояла из нескольких одноэтажных деревянных строений; и всё же это, бесспорно, было наиболее впечатляющее место из всех, что он видел в этих краях. За массивными дубовыми воротами лежали как обнесенные высоким забором поля, так и внутренний частокол, окружавший здания; здесь обитатели монастыря могли укрыться в минуту опасности. В ответ на его окрик в воротах сдвинули заслонку, и на него оценивающе уставился какой-то лохматый  рыжий проказник.

— Что надо? — спросил человек.

— Храни вас господь, святой отец…

— Брат!

— Ну ладно, брат! Храни тебя Господь!

Человек рассмеялся.

— А где прячется твоя банда? — спросил он.

— Я один.

— Так я тебе и поверил!

Филипп поклялся, что это правда. Монах, видимо, этим удовольствовался, и тут же отпер засовы, раскрыв ворота.

— Что надо? — повторил он.

— Я хочу видеть отца-настоятеля, — сказал Филипп.

Человек тщательно запер за ним ворота.

— Это можно. Меня зовут брат Бриан — а ты кто такой? У тебя мавританский шлем на голове!

— Я был в плену на юге.

***

Аббат был красивым и представительным мужчиной, но, как заметил Филипп, по характеру это был человек робкий и склонный к жалобам.

— Я знал твоего отца, — сказал он. — Мы не всегда друг с другом ладили, ведь он был довольно вспыльчивый; тем не менее, дела у нас тогда шли неплохо.

— Лучше, чем сейчас, это уж точно.

— Да. Но времена изменились, все вокруг в этих местах изменилось. Аббатство с тех пор трижды сжигали до тла, грабили… Да, чего только не было! Тем не менее, даже самые отпетые из этих громил не могли не заметить, что мы — народ мирный, и они пощадили нас, хвала Господу!

— «Мирный народ»? В такие времена?! — с презрением воскликнул Филипп. — А ведь мать рассказывала мне, святой отец, о епископах, что шли в первых рядах с топорами бить врагов — или то была неправда?

— Времена изменились, — повторил аббат. — Теперь каждый за себя. Если бы мы вступали в борьбу, долго бы мы не продержались. Когда они уходят, мы опять принимаемся усердно трудиться, и вскоре жизнь начинается вновь.

«Да ведь он трус!» — с горечью подумал Филипп, а вслух произнёс: — Я пришёл сюда именно за этим: дать защиту этим мужикам!

— Но, может, никакой «защиты» им не нужно? — сухо произнёс аббат.

Спор продолжился; Филипп в конце концов почувствовал злость, но он понимал, что давать волю своему гневу не имеет смысла — толку от этого не будет. Аббат предложил ему разделить стол и кров, и не отказался принять серебро, которое Филипп гордо предложил в ответ. Филипп, чувствуя усталость после полночной стычки, ушёл в приготовленную для него комнату и, растянувшись на соломе, еще примерно с час размышлял.

Он мыслил созидательно. Бывают эпохи, когда идеи буквально носятся в воздухе, и сильные и смелые люди слышат их чутьем раньше всех остальных. Та эпоха была эпохой беспорядка и перемен; люди по всей Европе мыслили точно так же, как Филипп, и устремлялись вслед за едва различимыми стрелами истории, которые, казалось, пролетали где-то у них над головами. Каждый считал, что он один такой, но на самом деле каждый был лишь инструментом, чутко откликавшимся на потребности всего человечества. Каждый сознавал, что дух человеческий в те времена находился в своей низшей точке, и каждый считал своим долгом захватить как можно больше власти при помощи силы и хитрости.

К середине дня Филипп разработал свой план в общих чертах. Дождь на время прекратился, и Филипп вышел осмотреть окрестности. У ворот, словно бы невзначай, он разговорился с рыжеволосым братом.

Он угадал, что брат Бриан был из тех, на кого Филипп всегда мог повлиять и кто готов был ему подчиняться. Он был родом из Ирландии и вел жизнь странствующего монаха, надолго задерживаясь в любом монастыре, где находилось применение его талантам — он любил готовить, возиться в саду и владел ремеслами.

Он согласился с Филиппом, что дух жителей здешних мест надломлен, и что исправить это можно лишь с помощью сильной и, разумеется, законной, власти.

— Нам нужен вождь и обученные военному делу люди, чтобы защищать крестьян и церковь. И нужна крепость, чтобы прятаться — вроде тех городков со стенами, что, рассказывают, строили римляне в былые времена.

Филипп согласился.

— Но этот аббат ни в какую! — сказал он.

Они долго разговаривали; в конце концов, Филипп озвучил свой план. После этого Бриан воскликнул:

— Пресвятая Дева, но как это сделать?

— Сил человеческих на это вполне достаточно, — сказал Филипп. — Ну как? Пойдешь со мной? — Бриан колебался, и Филипп тут же добавил: — Я ни в коем случае не желаю, чтобы ты нарушил какие-нибудь обеты! Разумеется, нельзя начинать с оскорбления промысла божия…

— Не волнуйся! Я обетов на себя не принимал, не считая самых простых, от которых меня потом надлежащим образом освободили.

— Сколько здесь есть надежных людей?

— Не спеши, — рассмеялся Бриан; он задумался. — Я пока не уверен. После вечерни разузнаю. Здесь есть несколько братьев, которые, может быть, думают так же, как я, и найдется ещё несколько работников, которые будут делать то, что я им скажу. А что насчет твоих крестьян?

— Среди них есть один, по имени Жак; думаю, ему можно доверять. Я узнаю, что у него на уме. Пойду-ка его сейчас отыщу — у нас чертовски мало времени…

— Найдешь его в миле отсюда, если идти по дороге; у него там небольшая хижина, с выходом в пещеру. И еще у него есть сыновья-близнецы, им обоим по шестнадцать лет — может, тебе удастся и их убедить.

***

Филипп нашёл Жака в поле за работой; он от всей души поблагодарил его за услугу, которую тот оказал ему минувшей ночью. Они уселись среди поспевающей ржи, и Филипп рассказал ему про свой план.

В угрюмых и недовольных глазах Жака сверкнула искра.

— Самое время чего-нибудь тут сделать. Все гибнет… Да, хозяин — я с вами!

— Хорошо. Мне нужно от тебя восемь человек, и еще восемь из монастыря — этого хватит. Когда договоришься, ступай к Ле-Пуару. Расскажешь ему о норманнах и дашь наводку. Он клюнет; крысы любят скрестись по углам! Сделай так, чтобы он решил, что норманнов всего двадцать, и у них много добычи: серебро, золото и прочее. Расскажи, что последнее время им пришлось много драться, они пали духом и уже не бойцы.

— Я понял, хозяин! Думаю, Ле-Пуар сможет собрать человек шестьдесят, считая и мужчин, и женщин. Некоторые из этих дамочек дерутся лучше мужчин.

— Расскажешь, что знаешь, где норманны встанут лагерем. Я примерно прикинул, где, и вряд ли сильно ошибусь: понятно, сколько быки с повозкой проходят за день, а встать они точно захотят где-нибудь у реки. Передашь это Ле-Пуару так, будто вычислил это сам.

— Хорошо! — Жак энергично потер руки; он преобразился прямо на глазах. — Встретимся в полночь; со мной будут ребята, на которых можно положиться.

— И ещё дубины и топоры! — напомнил Филипп. — Косы не берите — слишком громоздкие.

— И лошади!

— Само собой, лошади! Тут найдется штуки три, которых можно под шумок отогнать. Но ездить можно и на других животных, не только на лошадях. Бога ради, ведите с собой быков, если сможете заставить их идти. Я рассчитываю ещё на монастырских коней.

Вот так, втайне от Ле-Пуара и его соседей, в полночь встретились двадцать человек — крестьяне, послушники, монастырские холопы. Все они были верхом, но это была очень странная кавалерия: кто оседлал смирную лошадку, кто могучего жеребца-тяжеловоза, кто хромую клячу, кто мула, кто осла; сложно себе представить еще более гротескную пародию на рыцарство. Тем не менее, все были в какой-то степени верхом; ум Филиппа родил прообраз уже начавшейся эпохи, когда облик феодальной Европы стали определять всадники. Именно это и было его основным преимуществом и перед норманнами, и перед крестьянами.

Он рассказал им вкратце о технике атаки, о том, как выравнивать скорость разных животных, о преимуществе массы, о том, как пробиваться сквозь строй, о заходах с фланга и о том, как вернуться сквозь строй врагов, чтобы повторить атаку; эта техника сохранилась на венгерских равнинах и к югу от Испанской Марки.

Они должны были ждать в засаде момента, когда бой между крестьянами и норманнами разгорится не на шутку; им надо было дождаться, пока не прольется много крови, пока две силы не ослабят друг друга и пока первоначальная боевая мощь не убавится и не рассеется. А затем эти деловитые деревенские мужики должны были ударить по флангу норманнов и доказать свое право всем здесь владеть и распоряжаться.

III

Филиппу показалось добрым знаком то, что тучи разошлись и ночь залил яркий свет звезд.  Держась окольных тропинок, через несколько часов они доехали до места, откуда виднелись огни костров. Норманны встали лагерем именно там, где и сказал Филипп: на открытой поляне у реки. За ними возвышался холм, вершина которого поросла густым лесом; там Филипп и занял позицию.

Больше всего он беспокоился не о своих людях, а том, успеет ли Ле-Пуар добраться сюда до рассвета, и сможет ли он управиться со своими не приученными к дисциплине силами, чтобы суметь напасть на норманнов врасплох. Костры норманнов медленно догорали, а Филипп беспокойно шагал туда-сюда и ждал.

***

Наконец прибежал взволнованный брат Бриан.

— С верхушки этого дерева далеко видать, — сказал он. — Они идут! Я заметил движение в западном направлении.

— Молю Бога, чтобы Ле-Пуар не дал им разбежаться! — задумчиво пробормотал Филипп. Неожиданно послышалось негромкое конское ржание. — Займись этим! Если нужно, замотай им морды.

Спустя десять минут внезапно, как морской прилив, началась атака — это случилось неожиданно даже для наблюдателей с холма; поляну наводнило шесть десятков дико орущих дикарей в лохмотьях, мужчины и женщины, вооруженные косами, тесаками, дубинами и топорами; спустя минуту мужчины, женщины и подростки набросились на не успевших проснуться норманнов, и началась свалка.

Сперва казалось, что Ле-Пуар одержит легкую  победу. Первые из встретившихся с лавиной норманнов не успели даже достать мечи, и были сразу же перерезаны; отсутствие навыка к организованной битве крестьяне компенсировали дикой и мстительной яростью, и в результате мешали друг другу, а их крики лишь увеличивали общий сумбур. Через пять минут норманны разделились пополам и заняли позиции с обеих сторон от повозок; одной половиной командовал высокомерный и кривоногий вождь Роберт-Лягушка, а второй — его сын Златопонож. И на крестьян посыпались стальные уколы, а после каждого броска оставались окровавленные и стонущие раненые, которых тут же добивали мечи викингов.

***

На стороне, где командовал Златопонож, противники дрались бок о бок — для бросков там не было места; потери здесь были больше всего. Норманнов, одного за другим, вытаскивали из их редеющей шеренги, и они исчезали в мелькании цепов и дубин; если падал один из крестьян, его место тут же занимали сразу несколько его товарищей.

Филипп пока выжидал, надеясь, что очередная волна перенесет схватку подальше от повозок, что создаст наилучшие условия для его атаки; его молитва была услышана: Роберт-Лягушка, заметив, что крестьяне слегка поостыли, решил, что нужно попытаться разбить их вдребезги, пока у него ещё есть человек пятнадцать в строю. И когда Филипп заметил, что шеренга норманнов двинулась вперед, он приказал своей кавалерии начать атаку.

Вниз по склону, с визгом, поначалу медленно — нужно было держать строй, затем быстрее, люди Филиппа ударили по норманнам как раз тогда, когда те сошлись с дрожащей шеренгой крестьян; оказавшись среди них, они принялись бить, громить и топтать. Промчавшись сквозь норманнский строй, они развернулись и вновь набросились на ошарашенных воинов. Норманны дались отчаянно, но строй их был рассеян; дюжину человек сбили с ног в первой же атаке, и крестьяне, воодушевившись, на них набросились и добили. Вождь норманнов исчез под людской массой; осталось всего четверо воинов, дравшихся спиной к спине; затем осталось трое; а затем по ним словно прокатилась волна, и с этой стороны повозок не осталось ни одного норманна.

Вслед за Филиппом победители устремились в схватку на другую сторону лагеря, и в последней кровавой битве Филипп тщетно пытался удержать своих людей вместе. В давке его стащили с коня, и он покатился по земле вместе с вражеским воином. У того была сломана рука; Филипп прижал его к земле и потянулся за своим изогнутым кинжалом. Увидев сталь, человек расслабился в ожидании удара; он бросил на Филиппа жалобный взгляд и слегка скривил губы в усмешке. Филипп вдруг вскочил, потянув человека за собой, и знаком показал, чтобы он стоял смирно; затем сел обратно в седло.

— Больше никого не убивать! — крикнул он, стараясь перекричать шум битвы. — Жак! Бриан! Берите их в плен!

Никто его не услышал; он с гневом пришпорил коня и направил его прямо в гущу последней схватки, раздавая крестьянам удары мечом плашмя.

— Назад, собаки! Я же сказал, больше не убивать! — Он расчистил небольшое пространство вокруг себя и крикнул ещё раз: — Оставшиеся в живых — пленники, если сдадутся!

Какой-то опьяненный резнёй крестьянин крикнул ему в ответ:

— Кто смеет нам приказывать? Мы разбили этих волков, и поступим с ними так же, как и поступили бы с нами они! Кто ты такой, черт возьми, чтобы нам указывать?

Из разгоряченной толпы раздался одобрительный ропот. Филипп знал, что настал момент показать, кто здесь главный.

— Люди, ко мне! — крикнул он; со злостью пришпорив коня, он направил его галопом прямо на разговорчивого крестьянина, сбив его с ног плашмя ударом булавы.

— Ну, кто ещё желает со мной поспорить? — воскликнул Филипп. — Я — ваш господин, Филипп, граф Вильфранш, и мое слово на этой земле — закон!

Ропот утих. Пятеро оставшихся в живых норманнов были разоружены и связаны; будто по сигналу блеснувшего на востоке первого предрассветного луча, измученные крестьяне уселись на землю или побрели к реке напиться и промыть раны.

Люди Филиппа оставались начеку, ожидая приказов. Филипп подошёл к тяжело дышавшим пленникам и принялся знаками спрашивать первого человека, которого он сам и пощадил несколько минут назад:

— Желаешь, чтобы тебе перерезали глотку — или встанешь на колени и поклянешься быть мне верным и преданным слугой?

Через мгновение человек его понял. Он встал на колени, взял руку Филиппа и приложил её себе ко лбу в знак верности. Следующему пленнику, седовласому и рослому, был предложен такой же выбор; он гордо выпрямился, сложил руки на груди и отрицательно покачал головой.  Филипп дал команду Жаку; тот спешился, наскочил на пленника, словно дикий кот, и распорол ему горло от уха до уха. На гордой бороде тут же выступила кровь, и воин замертво рухнул прямо там, где стоял.

Следующие двое последовали примеру самого первого и склонили головы перед Филиппом. Последний, кого подвели к Филиппу, был Златопонож, сын погибшего вождя. Он издал восклицание, узнав Филиппа; затем его лицо приняло стоическое выражение, и он посмотрел Филиппу прямо в глаза, пытаясь угадать, что его ждет.

Филипп знал, что о милосердии в данном случае не может быть и речи. Этот человек был сыном вождя и сам был полноправным вождем. Филипп колебался лишь мгновение; затем он вновь обрел твердость — двум вождям здесь не бывать! Он не стал ничего спрашивать, а просто вновь дал команду Жаку и отвернулся, внезапно почувствовав отвращение. Чутье ему подсказало, что этот миг ещё не раз ему вспомнится…

То, что нужно было сделать, было сделано, и Златопонож присоединился к своим павшим воинам. Из сорока норманнов, вступивших вчера в Турень, в живых осталось лишь трое пленников и ещё двое, что в самом начале схватки увели женщин в лес. Треть крестьян, включая Ле-Пуара и нескольких женщин, были убиты; многие из оставшихся в живых — ранены.

***

Солнце поднялось над горизонтом; Филипп повернулся к нему лицом и, словно вернувшись назад, в страну мусульман, громко воскликнул:

— О, Господь, пославший сюда этих кровожадных безбожников, дабы могли мы стереть их с лица земли — благодарим тебя! Да будет воля твоя и на земле, как на небе!

IV

Это был трудный день. Начался он с дележки припасов с норманнских повозок; крестьяне алчно набросились на пищу. Потом собрали тела своих убитых. Затем, освободив тела врагов от одежды и всего, что приглянулось, сложили их в кучу, чтобы завалить дровами и сжечь; Филипп позаботился, чтобы тела Роберта с сыном положили на самом верху будущего костра. Ещё он позаботился о том, чтобы избежать неожиданностей со стороны крестьян: оружие и всё, что к нему относилось — мечи, булавы, кинжалы, луки, щиты и шлемы — было собрано его людьми, уложено в пустую повозку и поставлено под охрану.

Собираясь в обратный путь, он объявил всем о том, что и остальная добыча — кубки,  потиры, ткани, драгоценные наряды и посуда, награбленные норманнами по всей Аквитании — тоже будет поделена.

На обратном пути Филипп не тратил время зря и переговорил с несколькими юношами, из которых решил собрать себе гвардию. Ближе к концу дня впереди показались первые хижины общины, и семьи, одна за другой, стали расходиться по домам; некоторые с молчаливым смирением людей, привыкших к невзгодам, уносили с собой своих мертвецов. А Филипп вместе с повозками и со своей странной кавалерией продолжал идти вперед, пока не дошёл до места, где раньше стоял замок. Здесь он поставил шатер мертвого вождя и устроил свой лагерь.

Спустя полчаса подъехал аббат со своими людьми. Своевольное обращение Филиппа с членами его общины, а в особенности с монастырскими лошадьми, аббат был склонен рассматривать с неудовольствием. Филипп выслушал его в молчании. Затем почтительно произнёс:

— Я предлагал вам принять участие, не правда ли, святой отец? Но вы не пожелали — поэтому мне пришлось сделать всё самому. Если бы не мы, эти черти, возможно, сейчас жгли бы вашу обитель.

— И что вы намерены делать дальше? — с подозрением спросил аббат.

— Это уж моё дело!— ответил Филипп. — Но не подумайте, что я хочу вас обидеть, святой отец! У меня большие планы, но я их обдумываю, не торопясь. Если вы искренне желаете быть со мной заодно, я буду рад. А до тех пор я буду помалкивать.

Аббат с раздражением встал.

— В таком случае я забираю своих людей, лошадей и ухожу!

— Постойте! — сказал Филипп. — У меня восемь ваших лошадей, и я желаю у вас их купить. — Он достал кошель.

— Но это насилие! Они не продаются — у нас всего-навсего десять лошадей!

— Тогда я куплю у вас пять, — решительно заявил Филипп. — И у каждого из нас будет по пять. А что касается людей, так мне кажется, что некоторые из них предпочтут остаться со мной — например, брат Бриан…

— Я ни при каких обстоятельствах не приму его обратно!

И крайне недовольный аббат уехал.

Наступившая после напряженного и кровавого дня ночь была долгожданной и приятной. Один за другим оставшиеся в лагере люди укладывались на постели из соломы, которой были устланы повозки. Пустовал лишь шатер Филиппа, который вышел на улицу при свете звезд. Теперь, насколько хватало взгляда, вокруг были его владения. Он поднял горсть земли и рассыпал её сквозь пальцы. Затем, во внезапном порыве, встал на колени и в душе возблагодарил Господа за его доброту. Вновь зашагав, он вскоре указал на каменный утес, другой склон которого спускался к Луаре, и прошептал:

— Здесь я выстрою свою крепость и дом! А там, где дорога подходит к броду, я выстрою мост…

Его размышления были прерваны нежданным явлением: перед ним, откуда ни возьмись, явилась маленькая фигурка в белом и бросилась к его ногам.

— Благородный господин, — произнесла она, — простите меня! Я пошла за вами.

Он поднял её за плечи; это была девушка из лагеря викингов, с которой он разговаривал вчера утром — та самая, что была супругой поверженного вождя.

— И что? — холодно произнес он. — Здесь нет места женщинам — ну, пока нет.

— А что же мне делать? — взмолилась она. — После битвы все остальные ушли — а у меня никого не осталось. Мой конунг мертв! Я не хочу умирать с голоду в лесу, а до дома отсюда десять дней пути.

Она опять осела на землю, в отчаянии обхватив его колени.

— Ступай туда, — он указал на шатер.

— А ты куда? Разве ты не устал?

— Я в дозоре, — сурово ответил он. — Пусть устают другие! А я в дозоре.

Когда она ушла, он возобновил медленный обход лагеря по периметру. И так он и шел в усеянной звездами тьме, олицетворяя собой будущее своего народа.


(Журнал «Редбук», октябрь 1935)


Рассказ был написан в апреле 1934 года в Балтиморе. Когда стало ясно, что вышедший 12 апреля этого же года роман «Ночь нежна» не сможет обеспечить Фицджеральду передышку от работы для популярных журналов, писатель придумал план создания исторического романа в форме серии сюжетно связанных рассказов, которые в дальнейшем можно будет переработать в книгу. Скорее всего, эта серия была задумана гораздо раньше, но откладывалась на будущее. Литературный агент Гарольд Обер с трудом продал проект редактору журнала «Редбук мэгэзи» Эдвину Балмеру, который приобрел этот рассказ для публикации в октябрьском номере за 1935 год. В журнале рассказ появился с подзаголовком «Проникновенная и романтическая история о хаосе и лидерстве». В декабре, когда Фицджеральд надавил на Обера, пытаясь получить от него согласие на продолжение публикации серии, агент ему ответил:

Мне кажется, не нужно забывать, что ты создал себе репутацию, сочиняя рассказы о современной жизни. Если редактору нужна аутентичная история о современном обществе, он вспомнит, в первую очередь, именно о тебе. И если читатель, взявший в руки журнал с твоим рассказом, вдруг обнаружит, что этот рассказ — о девятом веке, он, конечно, будет поражен. Не забывай, что я уже обратился в несколько журналов, предлагая эту серию, и услышал в ответ от всех именно это. Балмер оказался единственным, кто решил попробовать, и даже он сказал мне вчера, что владельцы журнала ещё не совсем убеждены, не тронулся ли он умом, взяв у тебя эти рассказы для публикации.

Всего Фицджеральд написал четыре рассказа для этой серии: «В самый темный час» (октябрь 1934), «Граф тьмы» (июнь 1935), «Королевство во тьме» (август 1935), «Боги тьмы» (ноябрь 1941). Несмотря на то, что четвертый рассказ был передан журналу в декабре 1934 года, он был опубликован лишь после смерти писателя, поскольку журнал решил прекратить публикацию серии.

Одним из самых интересных обстоятельств создания этой серии стало то, что прототипом образа Филиппа, Графа тьмы, стал Эрнест Хемингуэй, о чем говорит одна из записей в записных книжках Фицджеральда: «Словно Стендаль, создавший «байронический» образ в «Красном и черном», надеюсь, что мой портрет Эрнеста в образе Филиппа позволит мне показать настоящего современного человека». Как Хемингуэй отреагировал на эти рассказы, остается неизвестным.

Фицджеральд с увлечением  изучал историю, гордился своей исторической библиотекой и даже вел график своих исторических исследований. Он придумал для дочери игру, в которой использовались карточки с портретами и биографиями исторических деятелей Франции. Но серия про Филиппа — его единственная попытка создать крупное историческое произведение — не удалась, поскольку писатель не смог надлежащим образом обработать материалы своих исследований; в текстах не хватает чего-то личного, присущего его лучшим рассказам. Более того, в рассказах в изобилии встречаются неоднозначные лингвистические трактовки: Фицджеральд своеобразно попытался передать средневековые речевые особенности, и речь Филиппа напоминает речь «прожженного» боевика из «крутого» детектива, а крестьяне разговаривают, словно селяне из американской южной глубинки. В результате отдельные места этих рассказов невольно вызывают улыбку.

Дочь писателя Скотти всегда считала, что эти рассказы недостойны таланта отца, и поэтому рассказы никогда не включались в посмертные сборники и никогда не нигде перепечатывались (кроме рассказа «В самый темный час», который появился в сборнике «Цена была высока» в 1979 году с пояснением, что он включен в книгу лишь в качестве примера того, как далеко может завести писателя желание поработать не со своей темой). Однако Фицджеральд питал по отношению к этим рассказам очень большие надежды и до конца жизни не оставлял плана когда-нибудь закончить этот исторический роман; в 1939 году, приступая к работе над «Последним магнатом», он всерьез обдумывал, не следует ли ему вместо книги о Голливуде взяться вновь за историю Филиппа? Увы, единственный исторический роман Фицджеральда так и остался незавершенным.


Оригинальный текст: In the Darkest Hour, by F. Scott Fitzgerald.


© Антон Руднев, перевод на русский язык, 2017

Яндекс.Метрика