Джон Пил Бишоп
Фицджеральд в Принстоне


Сколько лет было Фицджеральду, когда мы впервые встретились с ним, я, признаться, не знаю до сих пор. Позднее он говорил, что так часто лгал, называя свой возраст, что ему пришлось привезти из Сент-Пола старушку няню, чтобы не забыть, в каком году он в самом деле родился. Скорее всего, ему было семнадцать, но он уже тогда собирался стать гением, а поскольку гению полагается опережать своих сверстников в развитии, то и творить он начинает в ранней юности. Фицджеральд так и делал, но из тщеславия хотел казаться еще моложе.

Много позже я с сожалением заметил ему, что в семнадцать лет он писал хорошо, а позднее — хуже. Секунду он подумал, потом изрек: «Скажи „в пятнадцать“ — и я соглашусь».

Он, как и я, только что приехал в Принстон. Студенческая столовая еще не работала; мы сидели бок о бок за круглым столом в углу ресторанчика «Павлин». Я впервые выбрался в город один: в те дни мы все еще держались школьных друзей, тоже поступивших в Принстон. Так что я оказался рядом со словоохотливым молодым человеком случайно; мы заговорились, все остальные успели поесть и разошлись. В уличной листве гасли сентябрьские сумерки; их отблески падали на обои, где среди пышной зелени, волоча хвосты, прогуливались крошечные павлины. Я узнал, что Фицджеральд написал пьесу , которую поставили в школе. Вокруг убирали со столов, за них усаживались другие студенты. Мы заговорили о книгах: о тех, что читал я — их было немного, — о тех, что читал Фицджеральд — их было еще меньше, — и о тех, которые он якобы читал — их было неизмеримое множество. В то время мы открывали для себя Мередита и авторов «Желтой книги» . Время Уэллса еще не настало, но юноше из Сент-Пола вскоре стало ясно, что время Комптона Маккензи уже пришло.

Фицджеральд был жизнерадостный, цветущий блондин и, как кто-то выразился, напоминал нарцисс. В аудитории он либо черкал что-то в тетради, либо впадал в дрему; время от времени ее приходилось стряхивать и отвечать на вопрос, который он никогда толком не слышал. Хотя он и ухитрялся поначалу тянуть время до тех пор, пока не начинал догадываться, чего от него хочет преподаватель («все зависит от того, как на это взглянуть: с субъективной или объективной точки зрения»), университет пришлось на время оставить. Правда, у него было неважно со здоровьем, и это послужило предлогом, чтобы прервать занятия. Ему, как это часто бывает с рано начинающими талантливыми писателями, грозил туберкулез. Когда Фицджеральд вернулся, то, согласно записям в Принстонском архиве, его зачислили в другую группу. Мы виделись так же часто, как и прежде, если не чаще, так как долгое отсутствие положило конец его честолюбивым попыткам занять среди студентов университета исключительное положение.

Из стен Принстона он вышел без диплома и без особых знаний. Но он уносил материал для двух романов. Первый, «Романтический эгоист», целиком, кроме меня, читали немногие: несколько старых школьных друзей, послуживших прототипами героев, и недовольные издатели. Роман писался в субботние вечера и воскресные дни в офицерском клубе форта Ливенворт, где Фицджеральд служил вторым лейтенантом. Отдельные части романа Фицджеральд сохранил, обновил, сократил, и они превратились во фрагменты «По эту сторону рая», книги, которую рецензировавший ее университетский друг автора Т. К. Уиппл назвал «собранием сочинений Ф. Скотта Фицджеральда».

И назвал неспроста, потому что ни единая удачная строчка из тех стихов, которые он сочинял на лекциях, не пропала даром.

1937 г.


Перевод  А. Бураковской


Fitzgerald at Princeton by J.P. Bishop


Используются технологии uCoz