Ф. Скотт Фицджеральд
Бэзил и Клеопатра


Где бы она ни была, в её присутствии всё вокруг становилось для Бэзила прекрасным и волшебным – хотя сам он об этом и не догадывался. Ему казалось, что очарование было свойством самих этих мест, и впоследствии ещё долго самая обычная улица или даже название самого обыкновенного городка могли внезапно озарить его знакомым светом и отдаться эхом в ушах, наполнив душу радостью. Рядом с ней он всегда был слишком погружен в собственные ощущения, чтобы замечать окружающее; вот почему её отсутствие никогда не оставляло вокруг него пустоту, а, лучше сказать, заставляло искать её в призрачных комнатах и садах, сущность которых он никогда раньше не замечал.

И в этот раз, как и всегда, он видел лишь её лицо, лишь её прекрасные губы, выражавшие любое чувство, которое она испытывала, либо притворялась, что испытывала – ах, эти бесценные губы!  – и её саму, свежую, словно персик, и ничуть не старше шестнадцати! Он едва понимал, что сейчас они находятся на железнодорожном вокзале, и даже не подозревал, что только что она бросила взгляд на стоявшего у него за спиной молодого человека, и сразу в него влюбилась! В тот самый момент, когда она разворачивалась, чтобы идти, как и все остальные, к машине, она уже играла для незнакомца, несмотря на то, что её голос всё ещё разговаривал с Бэзилом, и несмотря на то, что она к нему даже прижалась, крепко схватив его за руку.

Если бы Бэзил и заметил этого сошедшего с поезда молодого человека, то почувствовал бы по отношению к нему лишь легкое сожаление – точно такое же, как и к жителям убогих деревушек, мимо которых пробегал поезд, или к попутчикам; ведь все они, увы, не уезжали через две недели учиться в Йель, и не у них впереди было целых три дня в городе, где пребывала сама мисс Эрмини Гилберт Лабус Библ! Все эти бедолаги казались ему безнадёжно-ограниченными и вызывали легкое презрение.

Бэзил приехал сюда потому, что здесь пребывала Эрмини Библ.

Месяц назад, в печальный вечер её отъезда из родного города Бэзила на западе страны, она сказала ему, вложив в свой уверенный голос все возможные обещания:

– Если у тебя есть знакомый в Мобиле, почему бы тебе не напроситься к нему в гости на то время, пока там буду я?

И он её послушал. А теперь, когда вокруг него и в самом деле благоухал мягкий и незнакомый воздух Юга, от волнения ему показалось, что, едва они уселись на сиденья,  как машина «Толстяка» Гаспара тут же пустилась вплавь. С обочины неожиданно донесся голос:

– Привет, Бесси Белл! Привет, Уильям. Как поживаете?

Незнакомец был худ и высок; он был примерно на год старше Бэзила. На нём был белый льняной костюм, на голове – панама, из-под которой сверкал горячий непреклонный взгляд уроженца Юга.

– О, Малыш Ле-Мойн! – воскликнула мисс Чивер. – И давно ты вернулся домой?

– Только что, Бесси Белл. И сразу же увидел тебя, прекрасную и великолепную, и не смог удержаться, чтобы не подойти поближе и не рассмотреть повнимательней!

Его представили Минни и Бэзилу.

– Подбросить тебя, Малыш? – спросил «Толстяк», которого на самом деле звали Уильям.

– Ну… – Ле-Мойн задумался. – Спасибо, конечно, но меня должны встретить на машине…

– Запрыгивай!

Ле-Мойн бросил свою сумку прямо на чемодан Бэзила и с вежливыми формальностями, уселся рядом на заднее сиденье. Бэзил поймал взгляд Минни, и она в ответ улыбнулась, словно бы говоря: «Ничего хорошего, конечно, но терпеть совсем недолго».

– А вы, мисс Библ, случайно, не из Нового Орлеана? – спросил Ле-Мойн.

– Да, точно!

– А я как раз только что оттуда – мне там рассказывали, что их самая знаменитая сердцеедка сейчас гостит здесь, а её поклонники по всему городу рвут на себе волосы и бросаются из окон. Чистая правда! И когда их останками были усыпаны все тротуары, было невозможно пройти, и мне приходилось иногда помогать их собирать…

«Слева, наверное, Мобилский залив, – подумал Бэзил. – Там лунная дорожка, как всегда на Юге, а на берегу черные грузчики из порта поют «В Мобил, в Мобил»… По обеим сторонам дороги в мягкой тени густого яркого плюща скрывались дома; балконы укрывались сетчатыми кринолинами, а из заросших садов по вечерам доносились звуки гитар.

Было очень тепло; голоса звучали размеренно, ведь нашлось бы время поговорить обо всем на свете – и даже голос Минни, отвечавший на болтовню юноши со смешной кличкой, звучал медленнее и ленивее; Бэзил никогда раньше не обращал особого внимания на то, что она была уроженкой Юга. Машина остановилась у больших ворот; за ароматными деревьями проглядывал выкрашенный желтой краской дом. Ле-Мойн вышел.

– Я искренне надеюсь, что вам обоим здесь понравится!  Я, с вашего позволения, нанесу несколько визитов и постараюсь сделать так, чтобы вы получили ещё больше удовольствия от пребывания у нас. – Он надел панаму. –  Зелаю вам приятно провести день!

Когда они поехали дальше, Бесси Белл обернулась и улыбнулась Минни.

– Ну, что я говорила? – спросила она.

– Я ещё на вокзале догадалась! Ещё до того, как он подошёл к машине! – сказала Минни. – Что-то мне подсказало, что это – он!

– Не правда ли, он очень красив?

– Просто чудесный! – ответила Минни.

– Конечно, он обычно вращается в компании постарше…

Бэзилу эта продолжительное обсуждение показалась несколько неуместным. В конце концов, этот юноша был просто проживавшим в этом городке южанином из глубинки; если к этому добавить ещё и то, что он вращался в компании постарше, то о его существовании не стоило так уж настойчиво упоминать.

Но тут к нему повернулась Минни, произнесла: «Бэзил!», призывно изогнулась и скромно сложила руки на коленях, как бы в ожидании; эти жесты неизменно вызывали в его сердце волнение.

– Мне очень нравятся твои письма, – сказала она.

– Заль, что ты на них не отвечаешь.

– У меня ни минутки свободной не было, Бэзил! Я ездила в гости – в Чикаго, а затем в Нэшвилл. Я даже дома не была. – Она стала говорить потише. – Папа с мамой разводятся, Бэзил. Ужас, правда?

Он поначалу изумился, но через некоторое время свыкся с этой мыслью, связав её с Минни. Ему стало её очень жалко. Благодаря этой романтической связи мысль о разводе с тех пор никогда не вызывала у него потрясения.

– Вот почему я тебе не писала. Но я много думала о тебе. Ты мой самый лучший друг, Бэзил! Ты меня всегда понимаешь…

В Сент-Поле они, определенно, расстались совсем на другой ноте. С его губ вдруг сорвалась ужасная сплетня, хотя он вовсе и не собирался об этом говорить.

– А что это за Бейли, с которым ты познакомилась в Лейк-Форест? – небрежным тоном спросил он.

– Базз Бейли? – её большие глаза удивленно распахнулись. – Он очень красив, чудесный танцор – мы с ним просто друзья. – Она нахмурилась. – Могу поспорить, что Конни Дэйвис рассказывает невесть что по всему Сент-Полу! Честное слово: мне так надоели эти девицы, которые из ревности или просто от нечего делать сидят, бьют баклуши и критикуют всех, кто умеет хорошо проводить время!

Теперь он был совершенно уверен, что в Лейк-Форест что-то было; но ему удалось скрыть от Минни пронзившую его острую боль.

– Ну да ладно, кто бы говорил! – Она вдруг улыбнулась. – Ведь всем известно, что мистера Бэзила Дьюка Ли в постоянстве ещё никто не упрекал!

Обычно такого рода намеки считаются лестными, но на этот раз тон был таким небрежным, почти равнодушным, что беспокойство Бэзила усилилось, и внезапно произошло то, что можно было сравнить лишь с разорвавшейся бомбой.

– Можешь не беспокоиться о Баззе Бейли. Сейчас моё сердце совершенно свободно и я ни в кого не влюблена!

Не успел он понять всю чудовищность услышанного, как машина остановилась у дверей дома Бесси Белл Чивер и девушки взбежали по ступенькам, крикнув:

– Увидимся днем!

Бэзил машинально пересел на переднее сиденье, поближе к своему приятелю.

– А ты там будешь играть в футбол, Бэзил? В команде первокурсников? – спросил Уильям.

– Что? Ах, да, конечно – если сдам два экзамена. – В сердце у него не было никаких «если»; в жизни для него не было ничего важнее.

– Наверное, легко попасть в команду первокурсников. Этот вот парень, «Малыш» Ле-Мойн, осенью уезжает учиться в Принстон. Он играл в команде Военного института Вирджинии, был там «эндом».

– А откуда у него эта дурацкая кличка?

– Ну, его всегда так звали в семье, все и подхватили. – Сделав паузу, он добавил: – А он ведь все-таки пригласил их на танцы в загородный клуб сегодня вечером!

– Когда же он успел? – с удивлением спросил Бэзил.

– Да вот, успел… Они об этом и говорили. Я хотел сам их пригласить, стал постепенно переводить разговор в нужное русло, а он – тут как тут, не успел я и глазом моргнуть! – Он вздохнул, виня себя в неудаче. – Ну, ладно. По крайней мере, увидимся с ними там.

– Конечно. Какая разница, кто их пригласил? – сказал Бэзил.

Но разве это «Толстяк» был виноват? Разве не могла Минни сказать в ответ: «Но ведь Бэзил ради меня приехал сюда издалека, и в первый вечер я, конечно же, должна быть с ним!».

Что же такое стряслось? Месяц назад, в тускло освещенном и гулком здании Центрального вокзала Сент-Пола, они зашли за багажную тележку – и Бэзил поцеловал Минни, а её глаза сказали: «Ещё!». До самого конца, пока она не скрылась в клубах пара за вагонным окном, она принадлежала ему – такие вещи не подвластны сознанию, они подвластны лишь чувствам. Он был сбит с толку. Всё это было совсем не похоже на Минни, которая, несмотря на присущий её блеск популярности, всегда отличалась добротой. Он стал думать, не оскорбило ли её что-нибудь в его письмах, и принялся искать у себя новые недостатки. Возможно, сегодня утром он вёл себя не так, как ей нравится? Веселое настроение, с которым он приехал, вдруг куда-то испарилось.

Днем они играли в теннис, и она была такой же, как и всегда; она восхищалась его сильными ударами; случайно оказавшись рядом с ним у сетки, она вдруг похлопала его по руке. Но позже, когда они сидели на большом тенистом крыльце особняка Чиверов и пили лимонад, им не удалось побыть наедине буквально ни минутки. Случайно ли, вернувшись с корта, она взяла и села прямо перед ним, рядом с «Толстяком»? Прошлым летом она так и норовила остаться с ним наедине – под любыми предлогами. Чувствуя, что находится на грани, он ушел переодеться, чтобы ехать на танцы в загородный клуб – вот-вот ему должна была открыться какая-то ужасная правда…

Клуб находился в небольшой лощине, почти скрытой, словно крышей, кронами ив – сквозь их черные силуэты вниз падали неровные капли и пятна лунного света. Когда они ставили машину на стоянку, из окон до Бэзила донеслась его любимая мелодия «Китайский квартал», тут же распавшаяся на отдельные ноты, разбежавшиеся по поляне, словно эльфы. Его сердце стало биться быстрее, у него перехватило дыхание; пульсирующая тропическая тьма наполнила сердце романтикой, о которой он мечтал. Но, оказавшись с ней лицом к лицу, он почувствовал себя слишком маленьким и бессильным, чтобы насладиться блаженством, которого жаждала его душа. Танцуя с Минни, он ощущал стыд за то, что навязывает ей свою бренную сущность в этой чудесной стране фей, чьи незнакомые фигуры с каждой минутой обретали в его глазах всё большую и большую красоту и великолепие. Он стал бы здесь королем, если бы она протянула к нему руки и притянула к себе нежными речами; но она лишь сказала:

– Не правда ли, Бэзил, здесь чудесно? Мне ещё никогда не было так хорошо…

Стоя среди нетанцующих мужчин и разговаривая с Ле-Мойном, Бэзил почувствовал что-то вроде ревности и некую незнакомую робость. Долговязая фигура, упорно нависавшая над Минни во время танца, вызывала у него раздражение, но никакой неприязни к нему он не испытывал, а рассудительные замечания, которыми Ле-Мойн обменивался с проходящими мимо девушками, его даже забавляли. Бэзил и Уильям Гаспар были здесь самыми младшими ребятами, а Бесси Белл и Минни – самыми юными девушками, и впервые в жизни Бэзилу страстно захотелось стать постарше, чтобы быть не столь впечатлительным и не столь впечатлённым. Ему хотелось выглядеть пресыщенным и спокойным, но он вздрагивал всякий раз, услышав какой-нибудь новый запах, новую мелодию или замечая нечто доселе невиданное. Недовольный собой, он чувствовал, как целый прекрасный мир струится по нему, словно лунный свет, давит на него, заставляя то вздыхать, то задыхаться – а он беспомощно барахтается в своем избытке юности, за который не меньше сотни присутствовавших здесь взрослых отдали бы, не задумываясь, несколько лет своей жизни.

На следующий день, когда он встретился с ней в мире, вновь ужавшемся до обычной реальности, всё вокруг стало выглядеть более естественным, но чего-то всё-таки не хватало, и он никак не мог заставить себя быть любезным и веселым. Это смотрелось бы, словно храбрость после битвы. Ведь именно таким ему надлежало быть вчера вечером! Вчетвером, но не парами, они поехали в центр города, в фотоателье, чтобы забрать фотографии Минни. Бэзилу понравилась одна фотография, которая не понравилась больше никому – ему показалось, что на ней Минни выглядела как тогда, в Сент-Поле, так что он заказал напечатать две штуки – одну для неё, а вторую для себя; карточку должны были прислать ему в Йель. Весь день она вела себя рассеянно, что-то тихо напевала; но когда они вернулись в особняк Чиверов, она буквально взлетела по ступенькам, услышав донёсшийся из дома звук телефонного звонка. Разговор длился минут десять; вышла она угрюмой и хмурой, и Бэзил случайно услышал, как она коротко сказала подруге:

– Он не сможет!

– Как жаль!

– …вернется только в пятницу…

Уехать куда-то мог только Ле-Мойн – и для Минни это что-то значило! В тот же миг, не в силах более выдержать крушение своих надежд, он с несчастным видом встал и предложил Уильяму ехать домой. К его удивлению, у него на руке тут же оказалась рука Минни, хотевшей его задержать.

– Не уходи, Бэзил! Я ведь с самого твоего приезда, кажется, и минутки с тобой не побыла!

Он грустно рассмеялся.

– Разве ты заметила?

– Бэзил, не валяй дурака! – Она закусила губу, словно обидевшись. – Пойдем, посидим на веранде.

Он тут же просиял, исполнившись надежды на счастье. Его успокоила её нежная улыбка, словно порожденная самой свежестью чувств, и он с благодарностью принялся жадно пить её лживые уверения, словно прохладную воду. Свет заходящего солнца окрасил её щеки неземным сиянием, которое он видел на них и раньше, и она ему сказала, что вовсе не хотела принимать приглашение Ле-Мойна, и что она удивилась и обиделась, когда вчера вечером Бэзил к ней даже не подошёл.

– Тогда, прошу тебя, Минни, – взмолился он, – позволь мне хоть раз тебя поцеловать!

– Только не здесь, глупенький! – воскликнула она.

– Тогда пойдем в беседку; мы ведь ненадолго…

– Бэзил, я не могу! Бесси Белл и Уильям на крыльце. Как-нибудь в другой раз.

Он в смятении на неё посмотрел, не в силах решить, верить или не верить, и она тут же сменила тему разговора:

– Бэзил, я уезжаю учиться в школу мисс Бичер. Она находится всего в паре часов езды от Нью-Хейвена. Осенью ты сможешь приехать меня навестить. Единственное «но»: я слышала, что там приходится встречаться в специальных застекленных комнатах, вроде оранжерей, где за тобой присматривают. Ужас, правда?

– Да, ужас! – с чувством согласился он.

Уильям и Бесси Белл ушли с веранды и стояли перед притормозившим на дороге автомобилем, с кем-то болтая.

– Минни, пойдем сейчас же в беседку! Всего на минутку! Они далеко!

Её лицо стало упрямым и неподвижным.

– Я не могу, Бэзил. Разве ты не видишь – я не могу?

– Почему? Ведь завтра я уезжаю…  

– О, нет!

– Но я не могу не ехать! У меня осталось всего четыре дня, чтобы подготовиться к экзаменам. Минни…

Он взял её за руку. Её рука спокойно устроилась в его руке, но когда он попытался потянуть её и заставить подняться, она резко выдернула руку. Качели, на которых они сидели, пришли от этой борьбы в движение, и Бэзил выставил ногу, чтобы их остановить. Какой ужас – качаться, находясь в столь безнадёжной ситуации!

Она положила руку ему на колено.

– Я больше не целуюсь, Бэзил. Честное слово! Я выросла; в мае мне исполнится семнадцать.

– Могу поспорить, что с Ле-Мойном ты целовалась! – с горечью сказал он.

– Это – довольно дерзкое замечание…

Бэзил встал с качелей.

– Я, пожалуй, пойду…

Взглянув на него, она подвергла его хладнокровной оценке – раньше она никогда этого не делала; у него было сильное и изящное тело; под загорелой кожей просвечивал густой и теплый румянец; волосы были черные и блестящие – когда-то это казалось ей столь романтичным… И ещё она чувствовала – впрочем, это чувствовали все, даже те, кому он не нравился – что в его лице было нечто особенное: какой-то знак судьбы, какая-то отметка, что-то такое, настойчивое, что было сильнее обычной воли – некая присущая ему потребность оставить свой след в этом мире и заставить его крутиться по-своему. Но для неё ничего не значило, что он, скорее всего, станет популярной фигурой в Йеле, и что было бы здорово попасть туда в качестве его девушки в этом году. Ей никогда не требовалось прибегать к расчету. Всё ещё во власти сомнений, она мысленно представила себя рядом с ним, и тут же его от себя оттолкнула. На свете было так много мужчин, и все они желали её! Если бы прямо сейчас рядом оказался Ле-Мойн, она бы не испытывала вообще никаких сомнений – ничто было не в силах помешать таинственному блаженству этого зарождавшегося романа; но Ле-Мойн уехал на три дня, и она не могла прямо сейчас отпустить от себя Бэзила.

– Оставайся до среды, и я… Я сделаю то, что ты хочешь! – сказала она.

– Но я не могу! У меня ведь экзамены, мне надо готовиться. Мне вообще было бы лучше уехать сегодня днем.

– Подготовишься в поезде, по дороге.

Она изогнулась, сложила руки на коленях и улыбнулась ему. Внезапно он схватил её за руку, потянул – она встала, и он повел её в прохладную тьму, к увитой плющом беседке.

II

В Нью-Хейвен Бэзил вернулся в следующую пятницу и приступил к занятиям, пытаясь втиснуть в два дня то, на что требовалось дней пять, не меньше. В поезде он ничего не делал; вместо занятий всю дорогу он провел в трансе, думая о Минни и силясь угадать, что же там происходит сейчас, когда вернулся из своей поездки Ле-Мойн? Она сдержала своё обещание в буквальном смысле – поцеловала его в беседке на следующий вечер, всего раз и без всякой охоты. В день его отъезда принесли телеграмму от Ле-Мойна, и в присутствии Бесси Белл она не осмелилась поцеловать его даже на прощанье. В качестве утешения ему было дано разрешение навестить её в первый же день, когда в школе мисс Бичер будут разрешены свидания.

Начались занятия в университете; вместе с Бриком Уэльсом и Джорджем Дорси Бэзил поселился в Райт-холле, в квартире с двумя спальнями и кабинетом. До объявления результатов экзамена по тригонометрии играть в футбол ему не разрешалось; он сходил на тренировку команды первокурсников, проходившую на йельском стадионе, и выяснил, что роль квотербека сейчас оспаривали Каллум, капитан прошлогоднего состава команды Андовера, и Данзигер, из старшей школы в Нью-Бедфорде. Ходили слухи, что Каллума все же поставят халфбеком. Все остальные квотербеки показались ему так себе, и Бэзилу страстно захотелось поскорее оказаться на пружинистом торфе этого поля вместе со своей командой. Он не сомневался, что ему вполне удастся, по крайней мере, вписаться в команду и сыграть несколько игр.

За всем этим, словно луч света из-за туч, проглядывал образ Минни; до встречи оставалась неделя, три дня, сутки… Накануне свидания в овальном дворе Хаутон-холла он случайно встретился с «Толстяком» Гаспаром, который учился в Шеффилдском колледже. Первые недели выдались очень напряженными, и они почти не виделись; а тут оказалось, что им по пути, и можно немного поболтать по дороге.

– А мы сюда ехали все вместе, – сказал «Толстяк». – Эх, жаль тебя с нами не было! Поездка получилась с приключениями. Минни с «Малышом» Ле-Мойном попали в историю…

У Бэзила кровь застыла в жилах.

– Потом-то было смешно, но на какое-то время она не на шутку испугалась, – продолжил «Толстяк». – Она ехала в купе с Бесси Белл, а ей захотелось побыть наедине с «Малышом»; так что днем Бесси Белл ушла к нам играть в карты. Ну, вот… А через два часа мы с Бесси Белл пошли обратно, и видим, что Минни и «Малыш» стоят в коридоре вагона и ругаются с кондуктором; Минни была белая, как полотно. Оказывается, они заперли дверь, задернули шторки на окнах, и, наверное, стали там обниматься. Кондуктор пришел проверить билеты, постучал в дверь – а они подумали, что это мы решили над ними подшутить, и решили его не пускать; когда они всё же открыли, кондуктор был в ярости. Он спросил у «Малыша», в своём ли он находится купе, спросил, женат ли он на Минни, и сказал, что запирать двери имеют право только муж и жена, и «Малыш» вспылил, пытаясь объяснить, что они не делали ничего предосудительного. Он сказал, что кондуктор оскорбил Минни, и хотел его побить. Но этот кондуктор мог бы доставить кучу неприятностей – уверяю тебя, мне жутко досталось, пока я улаживал всё это дело!

На следующий день Бэзил отправился в школу мисс Бичер, живо представив себе каждую деталь, с вновь пробудившейся острой ревностью, завидуя даже тому, что им на долю выпало пережить совместную беду в вагонном коридоре. Сияющая и горячая, ещё более, чем всегда, тайно желанная, украшенная своими грехами, словно звездами, она спустилась к нему в простом белом форменном школьном платье, и его сердце перевернулось под её ласковым взглядом.

– Как чудесно, что ты приехал, Бэзил! Я так взволнована – в первый же день ко мне приехал поклонник! Мне все завидуют!

Со всех сторон их окружали застекленные двери, висевшие на петлях, словно французские окна. Было жарко. В помещении, находившемся через три комнаты от них, находилась ещё одна пара – девушка с братом, как объяснила Минни – и время от времени они беззвучно двигались и жестикулировали, и в этих тесных теплицах они смотрелись как нечто инородное, словно ваза с искусственными цветами на столе. Бэзил нервно шагал взад-вперед.

– Минни, когда-нибудь я стану знаменитым, и всё, что я совершу, я буду совершать ради тебя! Я понимаю, что я тебе уже надоел. Я не понимаю, как это произошло – видимо, на твоем пути возник кто-то другой; это неважно. Нам некуда спешить. Я лишь хочу… Ну, чтобы ты запомнила меня другим… Думай обо мне так, как раньше, не считай меня просто ещё одним ухажером, которого ты бросила! Возможно, нам с тобой лучше не видеться какое-то время – я имею в виду, на балу этой осенью? Подожди, и я обязательно совершу какой-нибудь подвиг или великое дело – ну, ты меня понимаешь. Тогда я принесу к твоим ногам трофеи и скажу, что все это я завоевал для тебя!

Это прозвучало очень по-юношески, весьма грустно и бессмысленно. В какой-то момент, находясь во власти происходящей трагедии, он чуть не расплакался, но всё же смог взять себя в руки. На лбу у него выступил пот. Минни сидела напротив него на диване, и несколько раз повторила:

– Разве мы не можем остаться друзьями, Бэзил? Я всегда считала тебя своим самым лучшим другом!

Ближе к концу свидания она со снисходительным видом встала.

– Пойдем, я покажу тебе нашу молельню!

Они поднялись наверх, и он с грустью заглянул в маленькую темную комнатку – а в полуярде от него была она, издававшая сладкий аромат, самая что ни на есть настоящая. Он испытывал почти что радость, когда похороны его надежд подошли к концу и он смог выйти из здания школы на свежий осенний воздух.

Вернувшись в Нью-Хейвен, он обнаружил у себя на письменном столе два письма. Одно из них было из деканата – это было уведомление о том, что экзамен по тригонометрии он не сдал и поэтому не получит разрешения играть в университетской футбольной команде. Во втором была фотография Минни – та самая, которая ему понравилась, которую он заказал в Мобиле. Поначалу его озадачила надпись на карточке: «М.Л. от Э.Г.Л.Б. Поезда вредны для сердца»; затем он вдруг понял, что произошло – и, упав на постель, затрясся от истерического смеха.

III

Через три недели, записавшись на переэкзаменовку по тригонометрии, Бэзил сдал экзамен; после этого у него появилось время грустно осмотреться  вокруг, чтобы понять, осталось ли для него в жизни хоть что-то? Впервые с тех самых пор, как закончился первый,  жуткий, год в школе, ему приходилось переживать столь тягостный период; зато впервые к нему пришло осознание того, что он учится в Йеле. В нём вновь пробудилась способность к романтическому видению, и поначалу с равнодушием, а затем – с растущей уверенностью – он стал предпринимать шаги к тому, чтобы впитать в себя университетский дух, столь долго служивший пищей его мечтам.

«Хочу стать главным редактором в «Новостях» или в «Хронике», – совсем, как раньше, подумал он в одно октябрьское утро. – И ещё хочу, чтобы у меня на форме появилась буква, и чтобы меня выбрали в «Череп и кости»!

Едва перед ним возникли образы Минни и Ле-Мойна в поезде, как он сразу же принимался повторять про себя это предложение, словно заклинание. Ему уже было стыдно за то, что он задержался в Мобиле; стали проходить один за другим целые часы, когда он о ней почти и не вспоминал…

Половину футбольного сезона он уже пропустил, и к команде первокурсников он присоединился, ни на что не надеясь. В своём черно-белом спортивном свитере школы Св. Риджиса, затерявшемся среди разноцветного попурри сорока других школ, он с завистью смотрел на пару дюжин счастливчиков в голубых спортивных свитерах Йеля. К исходу четвертого дня тренировок он почти примирился с тем, что до конца сезона так и останется прозябать в безвестности, как вдруг раздался голос помощника тренера Карсона, обращённый к толпе запасных.

– Это кто там только что пасовал?

– Я, сэр!

– А почему я тебя раньше не видел, а?

– Я только что получил разрешение играть.

– Сигналы знаешь?

– Да, сэр!

– Ладно, тогда берешь команду в поле: энды – Кратч и Биспем; таклы – …

Миг спустя он услышал собственный голос, отрывисто выкрикивавший в бодрящий воздух:

– Тридцать-два! Шестьдесят-пять! Шестьдесят-семь! Двадцать-два…

Раздался общий смех.

– Секундочку! Это где тебя научили так давать сигналы? – спросил Карсон.

– Сэр, у нас был тренер из Гарварда!

– Тебе придется отучиться от этой хаутоновской манеры! А то парни испугаются!

Через несколько минут вызвали их команду; всем сказали надеть шлемы.

– Где Уэйт? – спросил Карсон. – Контрольная, да? Ну, ладно, тогда пойдешь ты – как там тебя? – эй, ты, в черно-белом свитере?

– Ли!

– Ты подаешь сигналы. Посмотрим, получится ли у тебя хоть немного расшевелить эту компашку? Кое-кто из твоих гардов и таклов такие здоровые, что прям сейчас хоть в университетскую сборную! Держи их в форме, м-м-м… Как там тебя?

– Ли!

Они выстроились в линию на двадцать третьем ярде, как первокурсники; мяч был у них. Им разрешили делать сколько угодно даунов, но когда после полудюжины моментов оказалось, что они всё ещё на той же линии, где начали игру, мяч перешёл другой команде.

«Ну, вот! – подумал Бэзил. – Теперь мне больше не играть!»

Но через час, когда они выходили из автобуса, Карсон спросил:

– Ты сегодня днём взвешивался?

– Да! Сто пятьдесят восемь фунтов.

– Позволь мне дать тебе один совет! Ты пока играешь, как школьник. Тебе всё ещё кажется, что остановить противника – достаточно. Но здесь задача другая: умотать их как можно сильнее – а когда они вымотаются, то победа у нас в кармане. Ты мяч выбивать умеешь?

– Нет, сэр.

– Н-да… Заль, что ты не появился у нас раньше…

Через неделю его имя оказалось в списке игроков, которые отправлялись на игру с Андовером. Перед ним в списке было ещё двое квотербеков: Данцигер и ещё один атлет по имени Эпплтон, напоминавший резиновый мячик – и всю игру Бэзил просидел на скамейке запасных. Но в следующий вторник, когда Данцигер потянул на тренировке руку, Бэзил получил указание пересесть в столовой за диетический стол, где питался основной состав команды.

Накануне игры с командой первокурсников из Принстона студенческий городок практически вымер – все уехали на матч, который должен был состояться на принстонском стадионе. Была уже глубокая осень, с запада дул бодрящий ветер; возвращаясь к себе после итогового разбора предстоящего матча, Бэзил почувствовал, как им овладела знакомая жажда славы. Ле-Мойн был эндом в принстонской команде, и где-нибудь на трибуне, возможно, будет Минни – но теперь, когда он бежал по пружинящей лужайке перед стадионом «Осборн», уклоняясь от воображаемых таклов, этот факт уже не казался ему важным по сравнению с предстоящим матчем. Как и большинству американцев, ему редко удавалось вполне прочувствовать тот самый момент, когда можно без всяких натяжек сказать себе: «Вот она, та самая точка, от которой отныне будет вестись отсчет всему; настал мой звездный час!»; он чувствовал, что прямо сейчас с него вполне довольно и настоящего. Предстоящие два часа он собрался провести там, где жизнь текла в желанном для него темпе.

День выдался ясным и прохладным; по трибунам рассредоточилась бесстрастная публика – в основном, горожане. Игроки принстонской команды, облаченные в форму с косыми полосками, выглядели крепкими и уверенными в себе, и взгляд Бэзила нашел среди них Ле-Мойна – и тут же холоднокровно отметил, что двигается он на редкость быстро и обладает атлетической фигурой, что было незаметно, когда он носил костюм. Повинуясь внезапному порыву, Бэзил обернулся и стал искать среди публики Минни – но её нигде не было видно. Через минуту раздался свисток; сидя рядом с тренером, он полностью сконцентрировался на игре.

Вся первая половина матча прошла между тридцатиярдовыми линиями. Основные принципы нападения по йельской системе казались Бэзилу чересчур простыми и менее эффективными, чем азы системы Хаутона, которые он почерпнул в школьной команде; тактика Принстона, развивавшаяся в тени великого Сэма Уайта, строилась вокруг пантеров и была направлена на прорыв. Наступил перерыв – Йель вёл по очкам. В начале второго периода Принстон потерял мяч, и Эпплтон забросил гол навесом с тридцатиярдовой линии.

В тот день больше ничего ему сделать не удалось. После следующего кикоффа он получил травму, и под крики болельщиков он покинул поле в сопровождении доктора.

Очень сильно волнуясь, на поле выбежал Бэзил. Его обуревало всеподавляющее чувство неизвестности – казалось, что кто-то другой внутри него выкрикивает первые сигналы и перебрасывает неудачный пас через линию. Понемногу заставив себя сосредоточиться на поле, он встретился глазами с Ле-Мойном – Ле-Мойн широко ему улыбнулся. Бэзил дал сигнал, означавший резкий пас через линию, и выполнил его сам, пройдя семь ярдов. Отправил Каллума обойти такла, прошёл еще три ярда – и это был первый даун! На линии сорока ярдов, почувствовав большее пространство для маневра, его голова стала работать плавно и уверенно. Быстрые пасы встревожили принстонского фуллбека – и, как следствие, проходы пробежками к следующей линии стали в среднем по четыре ярда вместо двух.

На сороковой линии принстонской половины поля он отступил, чтобы разорвать строй, и попробовал пройти с края Ле-Мойна – но Ле-Мойн укрылся за оказавшимся между ними халфбеком и ухватил Бэзила  за ногу. Бэзил яростно стряхнул его с себя, но было уже поздно – халфбек сбил его с ног. И вновь Ле-Мойн широко ему улыбнулся, и Бэзил его возненавидел. Он дал сигнал играть на том же краю – Каллум пронес мяч, и они отбросили Ле-Мойна на шесть ярдов, на тридцать вторую линию принстонской половины поля. Кажется, он стал двигаться помедленнее? Ну, так вымотаем же его! По системе требовался пас, но он услышал свой голос, вновь потребовавший играть на том же краю. Он побежал вдоль линии; увидел, что мешавший ему халфбек исчез, а Ле-Мойн, стиснув зубы, бежит на него. Вместо того, чтобы попытаться прорваться, Бэзил развернулся и постарался возвратиться на свою половину поля. Когда его  перехватили, он потерял  пятнадцать ярдов.

Спустя несколько минут мяч перешёл к противнику, и Бэзил отбежал в очковую зону, подумав про себя: «Была бы у нас замена, меня бы наверняка заменили».

Команда Принстона внезапно словно пробудилась ото сна. Сильный пас позволил пройти тридцать ярдов. Только что вышедший на поле новый халфбек прорвался через линию и заработал ещё один тачдаун. Йельская команда была в обороне, но катастрофа произошла столь стремительно, что они даже не успели о ней догадаться. Её накликал Бэзил, став частью хорошо отработанного сценария; слишком поздно он заметил, как мяч вылетает с линии розыгрыша к свободному энду; Бэзила ловко блокировали, и он увидел, как принстонские запасные запрыгали у себя на скамейке, размахивая пледами; Принстон забил гол.

Он встал на место с тяжелым сердцем, но способность трезво мыслить он при этом не утратил. Любые ошибки можно исправить – лишь бы только его не удалили с поля. Прозвучал свисток, означавший конец тайма; усевшись прямо на газон вместе со своей вымотанной командой, он заставил себя поверить, что они ему по-прежнему доверяют, и постарался выглядеть решительным и уверенным, и не отводил взгляда, когда кто-нибудь смотрел ему в глаза. Хватит уже на сегодня ошибок!

При кикоффе он опять пробежал с мячом до тридцать пятой линии, и они принялись постепенно наверстывать упущенное. Резкие пасы, слабое место в виде одного из таклов с края Ле-Мойна… А Ле-Мойн выдохся! С перекошенным и упрямым лицом он, ничего не замечая, врезался прямо в защитника; игрокам с мячом – и Бэзилу, и другому – удалось от него уйти.

Осталось ещё тридцать ярдов… двадцать… Опять на пути Ле-Мойн! Освободившись от пытавшихся его блокировать игроков, Бэзил поймал усталый взгляд южанина и нарочито громко его оскорбил:

– Ты сдох, Малыш! Тебя давно пора заменить!

С самого начала следующего игрового момента он пошёл прямо на него, и когда Ле-Мойн яростно бросился в атаку, Бэзил бросил мяч; тот пролетел у Ле-Мойна над головой – гол! Йель –10, Принстон – 7. И вновь движение вперед и назад по полю, и с каждой минутой у Бэзила словно бы прибавлялось сил, и вот-вот будет ещё один гол; но вдруг игра закончилась…

Устало шагая с поля, Бэзил оглядел трибуны – её нигде не было видно.

«Интересно, заметила ли она, как я свалял дурака? – подумал он; а затем с горечью добавил: – А если и нет, так он ей расскажет!»

И у него в ушах зазвучал этот рассказ, этот мягкий южный акцент, столь убедительный, перед которым она не смогла устоять там, в поезде… Когда час спустя он вышел из раздевалки, то столкнулся нос к носу с Ле-Мойном, выходившим в этот момент из соседней раздевалки.  Ле-Мойн посмотрел на Бэзила неуверенно и сердито.

– Привет, Ли. – Слегка поколебавшись, он добавил: – Поздравляю с победой!

– Привет, Ле-Мойн, – через силу ответил Бэзил.

Ле-Мойн отвернулся; затем опять повернулся к Бэзилу.

– В чем дело? – спросил он. – Зелаешь продолжить?

Бэзил промолчал. Лицо в синяках и забинтованная рука слегка смягчили его ненависть, но заставить себя с ним разговаривать он так и не смог. Игра окончилась, Ле-Мойну теперь предстоит встреча с Минни, и поражение уже не будет значить ничего по сравнению с предстоявшей ему вечерней победой.

– Если это из-за Минни, то ты совершенно напрасно на меня разозлился, – неожиданно выпалил Ле-Мойн. – Я пригласил её на игру, но она не приехала.

– Правда? – изумился Бэзил.

– Так всё-таки вот оно что! А то я сомневался. Думал, вдруг ты просто захотел меня достать? – Он прищурился. – Юная леди ещё месяц назад дала мне отставку!

– Дала тебе отставку?

– Бросила. Я ей несколько наскучил. Она очень быстро от всех устает.

Бэзил заметил, что его лицо стало печальным.

– И кто же с ней теперь? – спросил он, уже вежливей.

– Кажется, твой бывший одноклассник, по имени Джубел – типичная «серая масса», если тебе интересно моё мнение. Она познакомилась с ним в Нью-Йорке, за день до начала занятий в школе, и, как я слышал, у них всё очень серьёзно… Сегодня вечером она будет на танцах в клубе «Лаун».

IV

Бэзил ужинал в баре у Тафта с Юбиной Дорси и её братом Джорджем. Йельская команда одержала победу над Принстоном, и весь университет теперь восторженно ликовал; когда они вошли в зал, все сидевшие за столиком у входа первокурсники стали шумно приветствовать Бэзила.

– А ты становишься важной персоной! – сказала Юбина.

В прошлом году Бэзил на несколько недель вообразил, что влюблён в Юбину; но при следующей встрече он сразу же понял, что это было не так.

– И почему так всё вышло, а? – спросил он у неё во время танца. – Почему всё так быстро прошло?

– Ты правда хотел бы знать?

– Да.

– Потому что я оставила тебя в покое!

– Ты? Оставила? Меня? В покое? – повторил он. – Ей-богу! Вот это мне нравится!

– Я сочла, что ты пока не созрел.

– А что, разве в данном случае от меня ничего не зависело?

Она покачала головой.

– Ну, да… И Бернард Шоу говорил то же самое, – задумчиво согласился Бэзил. – Но мне всегда казалось, что он имеет в виду исключительно взрослых. Так всё-таки это вы охотитесь за нами, мужчинами?

– Нет! Так говорить нельзя! – Её тело от негодования стало неподатливым у него в руках. – Мужчины всегда где-то рядом, а женщины хлопают глазками, вот и всё! Просто действует инстинкт.

– Разве мужчина не может сделать так, чтобы женщина в него влюбилась?

– Некоторые могут… Те, кому, по большому счету, всё равно.

Он некоторое время обдумывал этот ужасный факт, а затем бросил это занятие – будет ещё время. По дороге к клубу «Лаун» он задал ей ещё несколько вопросов. Вот, например, если девушка, которая только что «с ума сходила» по парню, вдруг сильно увлекается кем-то другим – что тогда делать первому парню?

– Оставить её в покое, –  ответила Юбина.

– Предположим, что ему этого совершенно не хочется. Что же тогда ему делать?

– Да нечего тут больше делать!

– Ну, а что будет самым разумным?

Рассмеявшись, Юбина прижалась головой к его плечу.

– Бедный Бэзил! – сказала она. – Считай, что  меня зовут Лора Джин Либби, и расскажи-ка мне всё по порядку!

Он вкратце рассказал о своём романе.

– Видишь ли, – произнес он в заключение, – если бы она была просто какая-то девушка, я бы легко мог всё это пережить – и неважно, насколько сильна была бы моя любовь. Но ведь она… Она самая популярная и самая прекрасная девушка на свете! Я хочу сказать, что для меня она как бы и Мессалина, и Клеопатра, и Саломея – и всё в таком духе!

– Нельзя ли погромче? – попросил Джордж, сидевший на переднем сиденье.

– Она для меня – что-то вроде олицетворения вечной женственности, – уже вполголоса  продолжил Бэзил. – Понимаешь, как мадам Дюбарри, и всё такое прочее… Она просто не…

– Просто не такая, как я!

– Нет. Ты на неё в чём-то похожа – да все девушки, в которых я был влюблен, чем-то друг на друга похожи! Ну же, Юбина! Ты ведь отлично понимаешь, о чём я!

Когда вдали замаячили огни нью-хейвенского клуба «Лаун», она вдруг стала вежливо-серьёзной.

– Ничего тут не поделаешь! И я в этом уверена. У неё опыта больше, чем у тебя. Всё с самого начала шло по её сценарию – даже тогда, когда ты думал, что правила придумываешь ты. Я не знаю, почему она вдруг устала, но очевидно, что дело здесь именно в этом – и она, даже если захочет, уже не сможет создать всё это опять, и ты не сможешь, потому что ты…

– Продолжай! Что я?

– Потому что ты слишком сильно влюблён! Всё, что тебе остается – это показать ей, что тебе всё равно. Любая девушка просто терпеть не может, когда от неё отворачивается старый поклонник; так что она может тебе даже улыбнуться – но не вздумай возвращаться. Между вами все кончено!

Бэзил постоял в гардеробной, задумчиво приглаживая волосы. Всё кончено… Слова  Юбины отобрали у него последнюю слабую надежду, и от понимания этого факта, вкупе с напряжением от дневной игры, у него на глазах показались слёзы. Он торопливо включил кран и умылся. Кто-то вошёл и хлопнул его по плечу.

– Отличная игра, Ли!

– Спасибо. Хотя я довольно паршиво сыграл…

– Да нет, просто отлично! Последняя четверть – это было просто…

Он вошёл в танцевальный зал. И тут же увидел её, и сразу же у него закружилась голова, и ему стало неловко от волнения. Куда бы она ни шла, повсюду её преследовал ручеек кавалеров, и на всех она смотрела с яркой и страстной улыбкой, которая была ему так знакома. Вскоре он стал искать, кто же её здесь сопровождает, и с негодованием обнаружил, что это наглый и вульгарный парень из школы Хилла, которого он уже раньше приметил, но отмел как совершенно невозможную кандидатуру. Что же такого могло скрываться за этими водянистыми глазками, которые так её привлекали? Разве мог этот примитивный мозг оценить по достоинству бессмертную сирену подлунного мира?

В отчаянии изучив мистера Джубела, тщетно пытаясь найти ответы на эти вопросы, он пригласил её, «перехватив» прямо в танце, и даже протанцевал с ней целых двадцать футов, пока её не пригласил следующий кавалер; Бэзил с циничной меланхолией улыбнулся, когда она сказала:

– Бэзил, я так горжусь нашим знакомством! Все говорят, что сегодня днем ты был просто великолепен!

Но эта похвала была ему дорога, и после танца он стоял у стенки, вновь и вновь повторяя про себя эту фразу, деля её на составные части, пытаясь найти в этих словах хоть какое-нибудь скрытое значение. Быть может, она снизойдет, если все станут его хвалить? «Бэзил, я так горжусь нашим знакомством! Все говорят, что сегодня днем ты был просто великолепен!».

У дверей вдруг началась какая-то суматоха, раздался громкий голос:

– Боже мой! Они всё-таки явились!

– Кто? – спросил кто-то ещё.

– Первокурсники из Принстона! Футбольный сезон у них закончился, и трое-четверо из них решили отметить окончание тренировок в «Хофбрау».

Из суматохи внезапно, словно халфбек из линии на футбольном поле, вырвался какой-то юноша, напоминавший некий забавный призрак; ловко обойдя одного из следивших за порядком студентов, покачиваясь, он выскочил прямо к танцующим. Воротничок под его смокингом отсутствовал, запонки давно уже покинули сорочку, волосы были в беспорядке, а взгляд был совершенно обезумевший. Какое-то время он оглядывался, словно его ослепил свет; затем его взгляд упал на Минни Библ, и лицо его озарилось светом неподдельной любви. Ещё до того, как он смог к ней приблизиться, он принялся громко звать её по имени, и сквозь южный акцент отчетливо слышались напряжение и горечь.

Бэзил рванул к нему, но его опередили, и сопротивлявшийся изо всех сил «Малыш» Ле-Мойн исчез за дверями гардеробной среди мелькания ног и рук, большинство из которых принадлежали вовсе не ему. Остановившись в дверях, Бэзил почувствовал, что его отвращение  смешалось с безграничным сочувствием, потому что всякий раз, когда голова Ле-Мойна показывалась из-под крана, он с отчаянием взывал к той, что отвергла его любовь.

Когда Бэзилу вновь удалось пригласить Минни на танец, он обнаружил, что она испугана и рассержена – да так, что, кажется, готова была искать поддержки у Бэзила1 Она вдруг предложила ему пойти посидеть, поговорить.

– Какой глупец! – прочувствовано воскликнула она. – Такие вещи портят девушкам репутацию. Его надо было в полицию отвести!

– Он не соображал, что делает. У него была тяжелая игра, он очень устал, только и всего.

Но у неё на глазах показались слёзы.

– Ах, Бэзил, – взмолилась она, – скажи мне: разве я и в самом деле ужасна? Я никогда не желала никому зла; просто всё так само собой получается…

Ему захотелось обнять её и сказать, что она – самая прекрасная девушка в мире, но в её глазах он прочитал, что сейчас она его даже не замечает; для неё он был всего лишь чем-то вроде манекена – в этот момент она точно также жаловалась бы какой-нибудь подружке. Он вспомнил слова Юбины – ему не оставалось ничего, кроме как уйти с гордо поднятой головой.

– Вот у тебя больше здравого смысла! – Её нежный голос  обволакивал его, словно воды заколдованной реки. – Ты знаешь, что если двое больше… не сходят друг по другу с ума… им следует вести себя благоразумно!

– Само собой, – сказал он, и заставил себя непринужденно добавить: – Когда всё кончено, тут уж ничего не поделать.

– Ах, Бэзил, ты такой хороший! Ты всегда всё понимаешь. – И вдруг, впервые за последнее время, она о нём задумалась. Из него вышел бы бесценный друг для любой девушки, подумала она – ведь этот ум, который иногда так утомляет, можно было бы использовать в качестве всё понимающей «жилетки»…

Он смотрел, как танцует Юбина, и Минни проследила за его взглядом.

– Ты пришёл с девушкой, правда? Она ужасно симпатичная!

– Ну, по сравнению с тобой, не такая уж и красавица.

– Бэзил!

Он сознательно избегал смотреть на неё, угадав, что сейчас она слегка изогнулась и сложила руки на коленях. И как только ему удалось одержать над собой верх, случилось нечто экстраординарное – в окружающем мире, который перестал заключаться в ней одной, вдруг забрезжил какой-то свет. И тут же подошли какие-то первокурсники, чтобы поздравить его с победой в игре, и ему это понравилось – и похвалы, и их слегка заискивающие взгляды. Кажется, теперь у него были все шансы, чтобы на следующей неделе начать матч с Гарвардом.

– Бэзил!

Сердце бешено колотилось у него в груди. Краем глаза он заметил её взгляд – она ждала. Может, она и правда пожалела? Может, ему стоит ухватиться за эту возможность, повернуться к ней и сказать: «Минни, скажи этому придурку, чтобы бежал к реке топиться, и вернись ко мне!». Он заколебался, но тут же вспомнил фразу, которая помогла ему днем в игре: хватит уже на сегодня ошибок! Зов внутри него медленно затих.

Явился Джубел-невозможный, всем своим видом показывая, кто тут главный, и сердце Бэзила отправилось в зал танцевать дальше, вместе с его обладательницей в розовом шелковом платье. Вновь потерявшись в тумане нерешительности, он вышел из зала на веранду. В воздухе суматошно кружился легкий первый снег, и звезды с неба холодно смотрели на землю. Взглянув на них, он увидел, что это по-прежнему его звезды – ореолы стремлений, борьбы и славы. Между ними пел ветер – насвистывавший ту самую, высокую и чистую ноту, которую он слышал всегда – и гнал вперед, к новым битвам, парадный строй облаков. Эта картина обладала ни с чем не сравнимой яркостью и великолепием, и лишь опытный глаз командира мог заметить, что в небесах теперь стало на одну звезду меньше.


Original: , by F. Scott Fitzgerald.


Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2014.