Ф. Скотт Фицджеральд
Пьющий пациент


— От-пус-ти-те! Ох-х-х! Ну, пожалуйста! Опять вы за своё? Ну же, дайте мне бутылку! Я ведь обещала, что буду всё время давать вам понемногу? Ну, давайте. Если будете продолжать в том же духе — подумайте, что с вами будет, когда приедете домой! Ну, отпустите — я вам полбутылки оставлю. Пожалуйста! Знаете ведь, что доктор Картер сказал — давать понемногу, или оставлять по чуть-чуть в бутылке? Ну, отдайте — я же сказала, нет у меня сил, чтобы всю ночь тут с вами бороться. Ну и черт с вами, упейтесь хоть до смерти!

— Пиво будете? — спросил он.

— Не надо мне никакого пива. О господи, да за что мне это? Опять на вас пьяного любоваться!

— Тогда я буду пить «Колу».

Девушка, тяжело дыша, присела на кровать.

— Вы хоть во что-нибудь верите? — спросила она.

— Ни во что из того, о чем вы говорите. Прошу вас… прольется же.

Что я тут делаю, подумала она, зачем я пытаюсь ему помочь? И снова борьба — но на этот раз он почти сразу же сел, обхватив голову руками, да так и сидел, не поднимая глаз. Затем опять посмотрел на неё.

— Только попробуйте — брошу на пол, — быстро сказала она. — Клянусь! Прямо на плитку в туалете.

— А вдруг я потом поранюсь о стекло? Или сами наступите?

— Тогда отпустите — вы же обещали…

Неожиданно она вытолкнула её из руки, и бутылка торпедой скользнула вниз, блеснув красно-черной этикеткой с надписью «Сэр Галахад, очищенный джин, г. Луисвилль».

Пол был усыпан осколками, на некоторое время воцарилась тишина — она читала «Унесенные ветром», о прекрасном и давно минувшем. Ей стало тревожно — он и правда мог порезаться о стекло в туалете, так что время от времени она поглядывала, что он сейчас делает. Ей очень хотелось спать — она видела, что он теперь плачет, и он напомнил ей одного старого еврея, за которым она ухаживала в Калифорнии — тому, помнится, очень часто приспичивало. Этот пациент доставлял ей одни неприятности, но она подумала: «Наверное, он мне нравится, а то вряд ли согласилась бы за ним ухаживать».

Сонливость ненадолго отступила — она встала и поставила стул прямо перед дверью туалета. Она засыпала, потому что сегодня он разбудил её очень рано — ему нужна была свежая газета с репортажем о вчерашнем матче Йель–Гарвард, и еще ей за целый день так и не удалось заскочить домой. Вечером к нему приехала какая-то родственница, так что ей пришлось всё это время просидеть в холле, где гулял сквозняк — а свитер на форменное платье она надеть забыла.

Он уснул, ссутулившись над письменным столом. Как могла, она подготовила его ко сну — укрыла плечи пледом, ноги укутала одеялом. Сама села в кресло-качалку, но спать ей больше не хотелось; надо было еще заполнить карту — она пошарила вокруг, нашла карандаш и стала писать:

«Пульс 120,
Частота дыхания 25,
Температура 98—98,4—98,3,
Примечания…»

Этого было хоть отбавляй:

«Пытался завладеть бутылкой джина. Не удержал и разбил».

Она исправила:

«При борьбе бутылка упала и разбилась. Пациент ведет себя неадекватно».

Она начала было писать дальше: «Больше пьющих не беру» — но это было лишнее. Она была уверена, что сможет проснуться в семь утра и всё убрать до того, как проснётся племянница. Такая уж была игра… Она сидела в кресле, считала его вдохи, смотрела на бледное и изможденное лицо и думала, что же с ним стряслось? Он сегодня весь день был такой любезный, нарисовал комикс из нескольких кадров — так просто, для забавы — и подарил ей. Она решила купить для рисунка рамку и повесить у себя в комнате. Она вспомнила, как его слабые пальцы хватали её за руки, вспомнила, какие гадости он говорил, и еще вспомнила, что вчера сказал ему доктор:

— Вы прекрасный человек — почему же вы так к себе относитесь?

Она устала и не стала убирать осколки с пола туалета, потому что хотела, как только его дыхание станет ровным, перенести его спать на кровать. Но всё-таки решила сначала убрать стекла. Стоя на коленях и ища последний осколок, она подумала:

«Что я тут вообще делаю? А он-то что выделывает?»

Она встала и с досадой на него посмотрела. Из аристократического, с тонкими ноздрями, носа раздавался негромкий храп с посвистыванием — глуховатый и безутешный. Доктор по-особенному покачал головой, и она поняла, что не в её власти здесь чем-нибудь помочь. А кроме того в её личной карточке, лежавшей в агентстве, по совету опытных подруг было записано: «Пьющих не берет».

Всё, что положено, она выполнила, но из головы никак не уходила мысль, пришедшая ей в голову впервые, когда они втроем с бутылкой джина исполняли танго в комнате: в паузе он спросил, не сильно ли она ушибла локоть о дверь, а она ответила: «Подумали бы лучше, что о вас люди говорят — чтобы вы там о себе не воображали!» — и тут же поняла, что он уже давным-давно перестал интересоваться подобными вещами.

Все крупные стекла были собраны — достав веник, чтобы смести мелкие осколки, она подумала, что каждый осколочек был меньше, чем окошко, сквозь которое они какое-то мгновение смотрели друг на друга. Он ничего не знал ни о её сестре, ни о Билле Марко, за которого она чуть не вышла замуж — а она понятия не имела, что же заставило его жизнь покатиться под уклон? Ведь на комоде она видела фотографию, на которой были его жена, двое детей и он сам, подтянутый и красивый, всего лет на пять моложе. Бред какой-то. Она порезалась, собирая осколки — бинтуя палец, она для себя решила, что больше никогда не возьмет пьющего пациента.

II

Как и положено в канун «Дня Всех Святых», какие-то хулиганы побили боковые стекла в автобусе, поэтому, опасаясь осколков, она прошла назад, на места для негров. С собой у неё был чек от пациента, но в этот час, разумеется, не было никакой возможности его обналичить. В кошельке остались лишь монетки: четвертак и цент.

В холле агентства миссис Хиксон сидели две знакомые сиделки.

— Ну что, с кем ты сегодня?

— Алкоголик, — сказала она.

— Ах, да… Грета Хоукс рассказывала, ты у художника, который в «Форекс-Парк-Инн».

— Да, только что от него.

— Говорят, он нахальный?

— Да нет, вполне прилично себя вёл, — солгала она. — Главное самой не вести себя так, будто он тебе чем-то обязан…

— Да не сердись ты, это просто слухи ходят. Ну, сама знаешь, они все так и норовят роман закрутить…

— Полегче! — воскликнула она, и сама удивилась неожиданному приливу раздражения.

Хорошо, что в этот момент вышла миссис Хиксон и, попросив остальных подождать, поманила её к себе в кабинет.

— Не люблю я к таким пациентам отправлять молоденьких, — начала она. — Мне передали, что ты звонила из гостиницы.

— Миссис Хиксон, да ничего страшного. Он просто не соображал, но всё обошлось. Меня больше беспокоила моя репутация в агентстве. Вчера он целый день вел себя просто отлично. Нарисовал мне…

— Так и чувствовала, что не надо мне тебя к нему отправлять, — миссис Хиксон перебирала анкеты. — Ты ведь, кажется, берешься за туберкулезников? Да, точно, вижу. Итак, вот тебе…

Раздался долгий и протяжный звонок телефона. Сиделка слушала, как миссис Хиксон спокойно говорит:

— Сделаю, что смогу. Тут всё зависит от врача… Это не в моей компетенции… Алло, Хэтти, нет, сейчас не могу! Слушай, у тебя есть сиделка, которая умеет работать с алкоголиками? Есть тут один, в «Форест-Парк-Инн», ему нужна. Перезвонишь, ладно?

Она повесила трубку.

— Подожди за дверью. Что за человек-то, кстати? Ведет себя прилично?

— За руки хватал, — сказала она. — Укол не смогла сделать.

— А, мачо-инвалид! — проворчала миссис Хиксон. — Таких надо в стационаре лечить. Через пару минут будет для тебя пациент, отдохнешь хоть немного. Милая старушенция…

Снова зазвонил телефон.

— Алло, Хэтти. Так. А может, ту, здоровую — Свенсон, да? Уж она-то с любым алкашом справится… А, может, Жозефина Маркхэм? Она же вроде в твоём доме живёт? Ну, позови её к телефону… — Затем, через мгновение: — Жози, ты сможешь взять знаменитого рисовальщика, или художника — не знаю, как там они правильно называются — живёт в «Форрест-Парк-Инн»? … Нет, не знаю, но лечит доктор Картер, он подойдет около десяти.

Последовала долгая пауза. Время от времени миссис Хиксон приговаривала:

— Да. Да-да… Ну конечно, я тебя отлично понимаю. Конечно — но никакой опасности нет, просто небольшие затруднения. Я молоденьких в гостиницы стараюсь вообще не посылать, потому что сама знаю, какая там обычно шантрапа… Да нет, найду кого-нибудь. Да, даже в это время. Извини за беспокойство. Скажи Хэтти, я надеюсь, что её шляпка идеально подойдет к халатику…

Миссис Хикс повесила трубку и стала что-то писать в блокноте, лежавшем перед ней на столе. Она была крайне энергичной женщиной. Когда-то она сама была сиделкой — хлебнула, как положено: была она и гордой, наивной и заезженной практиканткой, получила сполна свою долю грязи от многообещающих интернов, мирилась с наглостью своих первых пациентов, считавших своим долгом немедленно прибрать её к рукам, раз уж она так необдуманно посвятила себя служению преклонному возрасту. Она резко развернулась, оторвавшись от стола.

— Кого ты хочешь взять? Я говорила, что есть одна милая старушка…

Карие глаза сиделки сияли; она вспомнила только что вышедший фильм о Пастере, и биографию Флоренс Найтингелл, которую читали все студентки. И обуревавшую всех гордость — на практике в Филадельфии они, несмотря на холод, гуляли по улицам и гордились своими новенькими форменными пелеринами, как порхавшие с бала на бал дебютантки — мехами.

— Я… Я, пожалуй, возьму опять этого, — сказала она, не обращая внимания на какофонию телефонных звонков. — Раз уж никто больше не соглашается, я готова!

— Но минуту назад ты говорила, что пьющих больше не возьмешь? И тут — на тебе, ты готова…

— Я просто преувеличила сложность. Мне кажется, я смогу ему помочь.

— Ну, как знаешь. Только не давай ему хватать тебя за руки!

— Да куда ему, — ответила сиделка. — Сами поглядите — я два года играла в баскетбол в школе в Вейнсборо. Уверена, я с ним справлюсь.

Миссис Хиксон внимательно на неё посмотрела.

— Ну ладно, — сказала она. — Имей в виду: всё, что они обещают спьяну, ничего не значит, стоит им только протрезветь. Я всё это сама проходила. Договорись с кем-нибудь из персонала, чтобы тебе пришли на помощь, если что — как бы ни вел себя алкаш, хорошо ли, плохо ли, в душе они все — подонки!

— Спасибо, так и сделаю, — поблагодарила сиделка.

Она вышла на улицу. Ночь была на удивление ясной: сине-черное небо казалось белым от косо падавших мелких снежинок. Автобус был тот же, что привез её в город, но целых окон стало меньше; водитель был зол и всю дорогу ворчал, что он за себя не отвечает, попадись ему только эти проклятые детишки! Она понимала, что его злость не была направлена ни на кого конкретно — она точно так же думала об алкоголике. Но она придет в гостиничный номер, и увидит, какой он беспомощный и жалкий, и ей станет его жаль, и в ней проснется презрение.

Выйдя из автобуса, она спустилась по высоким ступеням к гостинице. Холодный воздух бодрил. Она будет за ним ухаживать, потому что больше никому нет до него дела, и еще потому, что лучшие в её профессии всегда брались за пациентов, от которых отказывались все остальные.

Она постучалась в дверь кабинета, придумав заранее, что она сейчас скажет.

Он открыл сам. На нём был вечерний костюм, даже котелок на голове был — не хватало лишь запонок и бабочки.

— А, привет! — небрежно бросил он. — Рад вас видеть. Я только что проснулся и вот решил выйти в свет. Нашли сиделку на ночь?

— Я и есть ночная, — сказала она. — Сегодня отработаю суточную смену.

Он дружелюбно и равнодушно улыбнулся.

— Когда вы уходили, я так и подумал, что вы обязательно вернетесь. Пожалуйста, поищите мои запонки. Они либо в черепаховой шкатулке, либо…

Он продолжил одеваться — втянул манжеты в рукава смокинга.

— А я уж подумал, что вы от меня откажетесь, — небрежно заметил он.

— Я тоже так подумала.

— Вон там, на столе, — сказал он, — лежит новый комикс. Это вам!

— Куда собираетесь? — спросила она.

— К секретарю президента, — ответил он. — Мне так плохо было, пока я собирался. Я уже почти раздумал идти, и тут вдруг вы! Пропишете мне стаканчик хереса?

— Только один, — устало согласилась она.

Немного погодя он крикнул из туалета:

— Сестра, сестра, о свет очей моих, а где вторая запонка?

— Сейчас принесу.

Войдя в туалет, она заметила бледность и лихорадочный румянец у него на лице. В помещении стоял смешанный запах мятной жвачки и джина.

— Вы скоро вернётесь? — спросила она. — Доктор Картер будет в десять.

— Даже не думайте — вы идете со мной!

— Я? — воскликнула она. — В свитере и юбке?! Ещё чего.

— Тогда и я не пойду!

— Хорошо. Тогда шагом марш в постель! Это для вас лучше всего. А гости не могту подождать до завтра?

— Конечно же, нет!

Она пошла за ним и, придерживая его за плечо, завязала ему бабочку — рукава сорочки сильно помялись, когда он прикреплял запонки, и она сказала:

— Может, вам другую надеть, раз вы встречаетесь с важными людьми?

— Пожалуй. Но я хочу сам.

— Почему вы не хотите, чтобы я вам помогла? — разозлившись, спросила она. — Почему не хотите, чтобы я помогла вам одеться? Зачем вам тогда сиделка? Что я могу для вас сделать?

Он неожиданно присел на стульчак.

— Ладно. Давайте.

— Так, не хватайте меня за руки, — сказала она. — Ой, простите!

— Не пугайтесь. Мне не больно. Сейчас увидите.

Она сняла с него смокинг, манишку и сорочку; теперь надо было стянуть майку через голову, но тут ей пришлось остановиться — он нарочно затянулся сигаретой.

— Ну, теперь смотрите внимательно, — сказал он. — Раз… Два… Три!

Она потянула майку вверх, и в тот же момент он ткнул горящим концом сигареты себе в сердце — будто ножом. Сигарета расплющилась о медную пластинку у него между ребрами, размером примерно с доллар, и он охнул — случайная искра скользнула ему на живот.

Спокойствие, только спокойствие, подумала она. Три солдатские медали у него в шкатулке она, конечно, видела, и она знала не понаслышке, что такое риск: туберкулезные, например. Однажды ей довелось работать и с кое-чем похуже, хотя она об этом не знала — доктору, который ей ничего не сказал, надо было голову оторвать.

— Да, нелегко вам с этим, наверное, — нарочито беспечно сказала она, протирая его губкой. — И не заживает?

— Нет. Это же кусок меди!

— Ясно… Но это не причина такие вещи над собой творить!

Его большие карие глаза уставились прямо на неё — трезво, отчуждённо, чуть растерянно. В этот миг он дал ей понять — он хочет смерти. И, несмотря на весь опыт и знания, она поняла, что ничего она для него сделать не сможет. Опираясь о раковину, он встал и уставился на что-то прямо перед собой.

— Кстати, пока я здесь — вы больше в рот ни капли не возьмете, — сказала она.

И вдруг она поняла, что он вовсе не о выпивке думает. Он глядел в тот угол, куда она сегодня швырнула бутылку. Она глядела на его красивое лицо, безвольное и вызывающее, боясь оторвать от него взгляд, потому что знала — в том углу, куда он смотрел, была сама смерть. Смерть была ей знакома — она слышала её шаги, чуяла её легко узнаваемый аромат, но никогда еще не доводилось ей её видеть вне её жертвы. Она знала, что в углу туалета он видит её, что она там стоит и смотрит на него — а он откашливается, сплевывает и вытирает руку о шелковые брюки. На мгновение слюна сверкнула на ткани, как неоспоримое свидетельство последнего, что он совершил в этой жизни.

На следующий день она попыталась рассказать об этом миссис Хиксон:

— Это никому не под силу, как ни крути! Пусть он даже мне все руки переломал бы, и то я бы выдержала. Но ведь ничем не поможешь, вот что убивает — всё впустую!


Оригинальный текст: An Alcoholic Case, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод © Антон Руднев, 2010, 2016.