Ф. Скотт Фицджеральд
Три мелодии


Какое-то время её едва было слышно. Она казалась слабым бледно-голубым лучом с кремово-розовым оттенком. Затем перед ними возникло обширное помещение — там было много молодежи — и они наконец услышали и почувствовали её.

Кем они были? Нет, этот рассказ — о музыке!

Он пошел к эстраде; пианист ничего не сказал, когда он навис над его плечом и стал читать:

«Музыкальная тема из «Нет, нет, Нанетт!», автор Винсент Юманс».

— Спасибо вам большое, — сказал он. — Я с радостью швырнул бы сотню трубачу, но увы… Когда в кармане у интерна появятся доллар и пара монет, он первым делом думает о свадьбе!

— Ничего, доктор. У меня было примерно столько же, когда я в прошлом году женился.

Вернувшись к столику, он спросил:

— А ты знаешь, кто это написал?

— Нет. Когда мы отсюда уйдем?

— Как только они закончат играть «Чай для двоих».

Позже, выйдя из дамской комнаты, она спросила мужчину:

— Кто играл?

— Господь с тобой, откуда же я знаю? Оркестр играл.

Сквозь дверь просачивалось:

Чай … двоих
Двое … чай

— Мы так никогда не поженимся! Я ведь ещё даже не медсестра!

— Ладно, не будем об этом. Давай проведем остаток дней, просто гуляя и слушая песни. Как, ты сказала, звали автора?

— Это ты сказал! Ты же сходил и глянул, да?

Посмотрел, — поправил он её.

— Ты всегда такой умный!

— По крайней мере, я знаю, кто это написал.

— И кто же?

— Некий Винсент Юманс.

Она опять замурлыкала:

И ты…
…со мной
И я…
… с тобой
Нае–е–е–дине–е–е–е…

Они на мгновение обнялись, стоя в коридоре у выхода.

— Даже если ты потеряешь доллар и одну монетку, я всё равно выйду за тебя, — сказала она.

***

Прошло несколько лет, а музыка осталась прежней. Всё также играли «Моё одиночество» и «Вспомни», «Всегда» и «Синее небо», и «Что насчет меня?». Он вернулся из Вены, но это уже было не так важно, как раньше.

— Подожди немного здесь, — сказала она у двери операционной. — Включи радио, если хочешь.

— Ты теперь важная персона, да?

Он включил:

Вспомни тот вечер,
Когда ты сказала…

— Иронизируешь? — спросила она. — Думаешь, медицина начинается и заканчивается в Вене?

— Нет, — спокойно произнес он. — Но впечатляет — вижу, у тебя в подчинении ординаторы и хирурги?

— У меня сейчас доктор Минафи будет оперировать, и ещё надо поставить на очередь удаление миндалин. Прости, я на работе. Отвечаю за операционную.

— Сходим куда-нибудь вечером, ладно? Нам сыграют «Моё одиночество».

Она остановилась и посмотрела на него.

— Да, я уже очень давно одна. И уже что-то из себя представляю — а ты, кажется, и не заметил. Слушай, а кто такой этот Берлин? Певец из какого-то кабака, что ли? У моего брата был придорожный кабак, и деньги, чтобы начать дело, дал мне именно он. Но это всё было так давно. Так кто такой этот Ирвинг Берлин? Я слышала, он женился на какой-то дебютантке…

— Он только что женился.

Ей нужно было идти.

— Извини. Мне ещё надо уволить интерна, пока не началась операция.

— Я тоже был интерном. Понимаю.

Они всё-таки выбились в люди. Теперь она зарабатывала три тысячи в год, а он стал главой старого консервативного семейства в Вермонте.

— Так вот, этот Ирвинг Берлин… Счастлив ли он с этой Маккей? Новые песни уже не те…

— Думаю, у него всё в порядке. Меня больше интересует, счастлива ли ты?

— Мы ведь это давно обсудили. Кто я такая? У меня теперь есть положение — а когда я была простой девчонкой из Йонкерса, твоя семья решила… Нет-нет, не ты, — поспешно добавила она, поймав его тревожный взгляд. — Я знаю, ты был против!

— Я знал о тебе нечто большее. Мне было известно три вещи — что ты из Йонкерса, что ты говоришь с акцентом…

— И что я хочу за тебя замуж! Забудем об этом. Твой друг мистер Берлин умеет говорить лучше нас. Давай послушаем его.

— Я слушаю.

— Нет. Говорю же, слушай!

Не на год только, а …

— С чего ты решила, что я дружу с мистером Берлином? Я его и не видел никогда.

— Подумала, что ты мог с ним познакомиться за все эти годы в Вене.

— Никогда его там не видел.

— Он женился, правда?

— Почему ты плачешь?

— Я не плачу. Я просто сказала, что он женился, правда? Что, нельзя об этом говорить? Когда зашли так далеко… Когда…

— Ты плачешь! — сказал он.

— Нет, не плачу. Честное слово. Это всё от работы. Глаза слезятся. Давай потанцуем.

… над головой…

— играл оркестр, —

синее небо…
над головой…

Он уткнулась ему в плечо, но внезапно подняла голову и взглянула ему прямо в глаза.

— Как ты думаешь, они счастливы?

— Кто?

— Ирвинг Берлин и Маккей?

— Откуда я знаю, счастливы ли они? Говорю же — я с ними не знаком! Никогда их даже не видел.

Через мгновение она прошептала:

— А ведь их все знали!

***

Этот рассказ о музыке. Кто знает, меняет ли мелодия настроение? Или настроение мелодию? Ну, это неважно…

— Мы уже никогда этого не сделаем, — произнёс он обречённо.

Дым лезет тебе в глаза,

— говорила музыка.

— Почему?

— Потому что мы слишком старые. Да и ты не захочешь — тебя ведь пригласили в больницу Дьюка.

— Да, только что.

— Ну, вот. Только что. Платить будут тысячи четыре, наверное?

— Это примерно половина от того, что платят тебе.

— Хочешь сказать, что всё равно согласишься?

Когда в твоем сердце пожар…

— Нет. Думаю, ты прав. Слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

— Просто слишком поздно. Как ты сказал.

— Я не про это…

— Тем не менее, ты прав… Тише.

Милая, взгляд не могу оторвать я,
В сердце волнение…

— Вся эта песня про тебя, — страстно произнес он.

— Что? «Взгляд не могу оторвать» и всё такое? Это надо было мне говорить лет пятнадцать назад. А теперь я заведующая гинекологией. — Она помолчала и добавила: — Но я, тем не менее, женщина! — А затем добавила: — Но уже не та женщина, которую ты знал. Теперь я другая.

«Милая, взгляд не могу оторвать я», — повторил оркестр.

— Да, я была милая, когда представляла из себя пустое место — когда не умела даже разговаривать, как все нормальные люди…

— Я и не знал…

— Давай не будем опять… Слушай музыку!

— Называется «Милая, взгляд не могу оторвать».

— Кто автор?

— Его зовут Джером Керн.

— Ты познакомился с ним, когда второй раз ездил в Европу? Он твой друг?

— Никогда с ним не встречался. С чего ты взяла, что я знаком со всеми этими «звездами»? Я ведь врач, а не музыкант!

Она задумалась — отчего ей вдруг стало так горько?

— Наверное, потому, что за все эти годы я-то ни с кем не познакомилась, — сказала она. — Ну, хотя однажды я видела — издалека — самого доктора Келли! Но, как видишь, я всё ещё здесь. И всё потому, что я добилась успеха!

— И я здесь, потому…

— А для меня ты всегда будешь самым лучшим. Как-как, ты сказал, звали того человека?

— Керн. И я не говорил «звали». Я сказал «зовут».

— Как всегда… Но теперь мы оба стали толстые и какие-то «средневозрастные», что ли? Жизнь нас не особенно избаловала, правда?

— Я здесь ни при чем.

— Никто ни при чем. Просто так всегда происходит. Давай потанцуем? Хорошая песня. Как его, ты говоришь, звали?

— Керн.

Меня спросили, откуда я знаю…

— Но, тем не менее, и у нас всё было, да? — спросила она. — Как у них: у этого Юманса, у этого Берлина, у этого Керна. Чтобы так написать, надо пройти этот ад. Ну, а мы их слушали, правда?

— Боже мой, и только… — начал он, но её настроение изменилось, и она перебила:

— Давай не будем об этом разговаривать? Это ведь всё, что нам выпало — всё, что мы узнали о жизни. Как же их звали? Ты ведь знал, как их звали…

— Их звали…

— Ты хоть с кем-нибудь из них познакомился за те пятнадцать лет, что жил в Европе?

— Никогда никого из них даже не видел.

— Ну что ж, и я никогда не увижу. — Она стала задумчиво вглядываться в представившийся ей огромный горизонт жизни, которую она могла бы прожить. Могла бы выйти за него замуж, нарожать ему детей, умереть за него… А вместо этого вытянула себя из омерзительной бедности и невежества, пробившись к власти и одинокой старости. И ей уже было наплевать на её мужчину, потому что он так никогда и не смог бросить всё ради неё. Но ей хотелось знать, как жили эти музыканты? Юманс, Ирвинг Берлин и Джером Керн? И она подумала, что если вдруг их жены окажутся у неё в больнице, она сделает всё, что можно, чтобы они были счастливы.


Примечание переводчика: рассказ написан в Балтиморе в феврале 1936. Редактор журнала «Эсквайр» Арнольд Гингрич в книге «Эсквайр в кресле» (1958) рассказывал:

«Я сказал Скотту, что для демонстрации проверяющим нашим финансовые дела ему надо написать три очерка — хотя бы о том, что он не в состоянии писать — чтобы можно было утверждать, что черновик — пусть даже и требующий правки — был получен такого-то и такого-то числа — то есть, чтобы счет не выглядел так, будто на нем одни расходы и никакого прихода. Я предложил ему записать что угодно — первое что в голову придет, что-то вроде автоматического письма в стиле Гертруды Стейн — либо, если даже это за пределами его возможностей, просто переписать пару предложений на восьми-десяти страницах, вроде «я не могу писать рассказы о юной любви для «Сатердей Ивнинг Пост».

Я надеялся, что создание этих трех недостатей будет иметь терапевтический эффект: если он напишет о том, почему он не может писать, это и приведёт к тому, что откроется шлюз и он вновь начнет писать. Так и вышло. Первые три очерка были: «Трещина», «Склеивая разбившееся» и «Обращаться осторожно!». А потом — хотя серия, конечно, закончилась — пришел и четвертый очерк «Три мелодии».


Оригинальный текст: Three acts of music, by F. Scott Fitzgerald.


Перевод с английского © Антон Руднев, 2009, 2016.

Яндекс.Метрика